Брошь, которую Грейсон нашёл в оранжерее. Ту самую, что он подарил Аурелии в день помолвки.

Свет свечи отражался от гладкой поверхности, и гравировка «А.Б. — Г.У.» бросала крошечные

тени на мою ладонь. Подарок. Символ любви, которая, возможно, была настоящей, до того, как в

неё вонзили нож.

В комнате было тихо. Молли ещё не приходила, и я сидела в кресле у камина, перебирая в

памяти каждое слово сегодняшнего вечера.

«Вы не помните, как она упала?» — спросил Грейсон, и в его голосе слышалась надежда,

смешанная с отчаянием.

«Нет», — ответила я, и это была правда. Я не помнила, потому что меня там не было. Та

Аурелия, возможно, знала, но она ушла, оставив мне только тело и пустоту вместо

воспоминаний.

Дверь тихо скрипнула, и в спальню вошла Молли с подносом, на котором дымился травяной чай.

— Вы не спите, ваша светлость, — заметила она, ставя поднос на столик

— Мне не спится, Молли. Меня посещают разные мысли.

— О чём же, если не секрет?

Я колебалась. Девушка была предана мне, это чувствовалось. Она не сплетничала, не

перешёптывалась с другими слугами, не осуждала меня. Может быть, именно ей можно было

довериться.

— О той ночи, — сказала я, не уточняя, о какой именно. — О ночи перед свадьбой. Я пытаюсь

вспомнить, но не могу. Как будто кто-то стёр это из моей головы.

Молли присела на край кровати, сложила руки на коленях. Её лицо в свете камина казалось

бледным и серьёзным.

— Ваша светлость, — начала она нерешительно, — я не должна это говорить…

— Говори. Я не рассержусь.

— В тот день перед свадьбой вы были сами не своя, — произнесла Молли, понижая голос. — Я

помогала вам одеваться к ужину, а вы всё смотрели в окно. Будто кого-то ждали. Или боялись.

— Боялась?

— Очень боялись, — подтвердила девушка. — Ваши руки дрожали, когда я застёгивала браслет.

Вы даже уронили гребень и не заметили. Я подала его вам, а вы смотрели сквозь меня, как

сквозь стекло.

— Что ты подумала тогда?

Молли отвела взгляд.

— Я подумала, что вы не хотите выходить замуж. Что вас заставляют. Но потом, когда вы

сказали, что любите герцога… Я не знала, чему верить.

Та Аурелия любила Грейсона, в этом я не сомневалась. Иначе зачем соглашаться на брак,

стоять под венцом, позволить ему уехать, не сказав ни слова в свою защиту? Кто-то

использовал эту любовь против неё.

— Вы не помните, — продолжала Молли, — но после той ночи я нашла в вашей комнате клочок

бумаги. Он лежал на полу, у трюмо. Я хотела выбросить его, но… Я его сохранила.

Я замерла.

— Что за бумага?

Молли встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала маленькую шкатулку. Оттуда,

сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Протянула мне.

Я развернула бумагу. На ней было торопливо написано карандашом и неровными буквами:

«Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Ни подписи. Ни обращения. Только эти слова.

— Вы нашли это после свадьбы? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

— Да, ваша светлость. Когда его светлость уехал, я пришла убирать вашу комнату. Бумага

лежала под ковром, у двери. Видимо, вы выронили её, когда выходили.

Я перечитала записку ещё раз. «Я расскажу ему всё». Кому — «ему»? Грейсону?

— Молли, — сказала я, пряча листок в карман халата, — ты никому не говорила об этой

записке?

— Никому, ваша светлость. Я боялась, что вас обвинят в чём-то ещё.

— Ты поступила правильно. Спасибо тебе.

Молли кивнула и вышла, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Сжимая в пальцах пожелтевшую бумагу, я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной, ветер

раскачивал голые ветви, создавая на стекле причудливые тени.

Кто написал эту записку? Фэрбенкс? Или кто-то другой, действовавший через него? Какая тайна

была у Аурелии, что её можно было использовать как рычаг?

Не ответов, только вопросы. Но теперь появилась нить. Маленькая, тонкая, но такая

настоящая.

******

На следующий день я проснулась рано, до рассвета. Молли ещё не приходила, в доме было тихо.

Только внизу переговаривались слуги, готовящие завтрак.

Я оделась сама, наскоро зашнуровав корсет. Не так туго, как полагалось, но достаточно,

чтобы платье сидело. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями и вышла в коридор.

Мне нужно было попасть в оранжерею. Туда, где всё случилось. Может быть, там, среди

облупившейся краски и разбитых стёкол, найдётся ещё один кусочек мозаики.

Спустилась по лестнице, миновала холл, вышла через боковую дверь в сад. Утро было холодным,

трава покрылась инеем, каждый шаг оставлял на ней тёмный след. Парк спал. Голый, прозрачный,

с чёткими линиями ветвей на фоне бледного неба.

Оранжерея была старой, заброшенной, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. Я толкнула

дверь и она поддалась легче, чем ожидалось, видимо, Грейсон не закрыл её после того, как

нашёл брошь.

Внутри было сыро и темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые стёкла, несколько секунд я

стояла, привыкая к полумраку. Кадки с засохшими растениями, накрытые простынями стулья,

старый мольберт в углу… Здесь явно работал художник.

Фэрбенкс.

Я подошла к мольберту. На нём ещё оставался холст, накрытый тканью. Я дернула её и увидела

портрет.

Аурелия. Настоящая, та, в чьё тело я попала. Она смотрела с холста печальными серо-зелёными

глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего защемило сердце. Белое платье с высоким

воротником. Распущенные волосы, падающие на плечи. Ни улыбки, только тихая, безысходная

грусть.

Внизу, в углу холста, подпись: «Н. Фэрбенкс». А ниже — дата. Та самая ночь.

Перевернув холст, на обратной стороне, на деревянной раме, заметила надпись, нацарапанную

гвоздём. Наклонилась, вглядываясь.

«Э.Х. — 500 гиней».

Эдмунд Хоторн.

Дыхание перехватило.

Пятьсот гиней. Сумма, которую Эдмунд заплатил Фэрбенксу. За что? За картину? Или за услугу?

Теперь картина начинала складываться. Завистливый брат, вечно нуждающийся в деньгах,

подсылает художника, чтобы скомпрометировать невесту. Фэрбенкс пишет портрет, для отвода

глаз, а заодно выполняет грязную работу. Аурелия приходит в оранжерею из-за записки, её

шантажируют тайной, она вынуждена поцеловать художника и в этот момент входит Грейсон.

Всё слишком гладко. Слишком хорошо срежиссировано.

Я сняла холст с мольберта, свернула трубочкой и вышла из оранжереи. Воздух показался почти

горячим после сырости внутри.

Мне нужно было немедленно найти Грейсона!

******

Он был в кабинете, работал с бумагами. Когда я вошла без стука, он поднял голову, и его

лицо изменилось, увидев, что я держу в руках.

— Что это? — спросил он, вставая.

Я положила холст на стол и развернула его. Портрет Аурелии смотрел на него всё с той же

печалью.

— Это писа́л Фэрбенкс, — сказала я. — Я нашла его в оранжерее.

Грейсон перевёл взгляд с портрета на меня.

— Вы ходили туда одна?

— Да. И нашла кое-что ещё.

Перевернула холст и указала на надпись на раме.

Грейсон наклонился быстро прочитав написаные слова, и лицо окаменело.

— Э.Х. — Эдмунд Хоторн, — произнёс глухо. — Пятьсот гиней.

— Ваш брат платил Фэрбенксу, — сказала я. — Зачем,не знаю. Но это не случайность.

Грейсон выпрямился, прошёлся по кабинету. Его шаги были резкими и злыми.

— Я говорил с ним вчера. Он утверждал, что заказывал портрет в подарок. Надпись на обороте

могла появиться после. Фэрбенкс записывал суммы за работу.

— Пятьсот гиней,слишком много для портрета. Я не знаю здешних цен, но это явно не обычная

плата.

Он остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник, не заметив моей оговорки,