— Чего замолчал-то, Авдюш? — спросила тётка.

— Чего-то страшно стало, — признался Авдей. — Сорваться боюсь. Зачем ты меня напугала?

— Не напугала, а предостерегла. Да не кипишись, получится у тебя всё, — заверила тётка. — Вот увидишь. Всё будет хорошо. Только ты помни, что всё теперь от тебя зависит. Чтобы хорошо было. Понял?

— Понял, — покивал Авдей.

— Ну, вот и славно, — согласилась тётка.

Наверх идти было ещё рано, к тому же у Авдея в голове сейчас возникло что-то такое, о чём он доселе не подозревал. А именно — он вдруг понял, что надо делать, а ещё понял, что делать нужно сейчас. Вот прямо сейчас, не откладывая. Попрощавшись с тёткой, он пошел к своему завалу, попутно подсвечивая фонариком коридор по сторонам, и размышляя, как бы правильно всё сделать. Ошибиться нельзя. Ошибешься, и вся жизнь насмарку. Авдей дошел до уголка, где спрятал заветный нож, постоял, потом покачал головой, и двинулся к завалу. Вот только искать в этот раз он стал не провод и не выключатели, а кое-что другое. И кое-что другое нашлось довольно быстро, благо, что этого другого тут имелось в избытке. Авдей вытащил из кучи бетонного боя средних размеров каменюку, из которой торчал кусок арматуры. Вытащил, осветил фонариком, затем взялся за железку, и помахал каменюкой в воздухе. А потом вдруг понял, что руки-загребуки у него действительно стали много крепче, чем были раньше. Не зря, выходит, тренировался. Хорошо. Он отпинал от общей кучи в сторонку несколько кирпичей, затем взял свою каменюку на железке, и со всей дури вмазал по ближайшему обломку — в сторону полетели острые кирпичные осколки, и поднялось облачко пыли. Авдей удовлетворенно кивнул, и так же кокнул следующий кирпич. И ещё один. И ещё. Каменюка держалась на железке, как влитая, ничего ей не сделалось. Авдей покивал, снова подкинул на руке своё орудие, а затем направился к коридору, заполненному водой. Ну как, заполненному. Воды ему тут было примерно по колено, и сейчас она была прозрачная, потому что последний раз Авдей был здесь, когда перетаскивал люк, и грязь потому успела осесть. Тоже хорошо. Всё видно. Авдей огляделся, и потихоньку, пока что не баламутя сильно воду, дошел до самого люка. Огляделся, приметил на полуразрушенной стене удачный выступ, и пристроил на этот выступ свою каменюку на железке. А затем вытащил из кармана обломок мела, который носил с собой, и сделал напротив люка на стене пометку. Небольшую, чтобы было непонятно, что это пометка, но заметную, чтобы самому не ошибиться.

— Нож, — побормотал он с нервным смешком. — На фига нож-то, когда голова есть? Нож и продать потом можно. Такой дорого стоит, небось. Приценюсь, да продам. А это… это и так решится. Ну, то есть я решу. Как решу, так и решится. Как решу…

— Скажите, Ит, а с чем у вас ассоциировались эти занавесы? — спросил Овела. Ит тяжело вздохнул, и ответил:

— Завеса тайны. И не в одном смысле, а в нескольких сразу.

— В нескольких? — удивился Овела. — Как это можно понимать?

— Алге, потенциальная принцесса, прятала себя не только в физическом смысле этого слова, — пояснил Ит. — Она прятала своё естество, и свой, скажем так, способ существовать.

— По-вашему, она скрывала род своей деятельности? — уточнил Овела. — То есть она понимала, что торговля собственным телом — это нехорошо, и стыдилась этого?

— Гражданин Овела, простите, вы издеваетесь? — не выдержал Скрипач. — Разумеется, она не хотела предавать свою жизнь огласке, но, так или иначе, она была вынуждена это делать, иначе…

— Хватит, — сказал Ит. — Да, она не испытывала восторга от того, чем занималась, но, тем не менее, у неё не было другого выхода.

— Другим она не показала себя, но для вас, разумеется, сделала исключение, — в голосе Овела зазвучал сарказм. — И что же вы увидели в гостиничном номере?

— Девушку за шторой, прикованную наручниками к батарее, — мрачно ответил Скрипач.

— Что вы предприняли?

— Мы хотели снять наручники, но сделать это было невозможно, — сказал Ит.

— Почему? — прищурился Овела.

— Потому что это были не наручники, а цельные металлические кольца, без замка и без стыковочных швов, — объяснил Ит. — А у нас, как вы можете догадаться, не было инструментов, чтобы распилить или разломать их. Овела, вы ведь знаете ответы, зачем вам сейчас…

— Я уже сказал, и могу повторить. Мы ищем совпадения, — спокойно ответил Овела. — Итак, что вы в результате делали в этой комнате?

— Мы говорили с девушкой. Пытались задавать ей вопросы, — пожал плечами Скрипач. — Она… отвечала. Собственно, это всё.

— Эту девушку вам тоже было жаль? — спросил Овела.

— Разумеется, — кивнул Ит. — По-моему, это вполне естественная реакция.

— А что ещё, кроме жалости, вы испытывали в тот момент?

Ит и Скрипач недоуменно переглянулись.

— Боюсь, мы не очень понимаем, что именно вас интересует, — сказал Скрипач. — Мы работали, понимаете? У нас был ряд задач, которые мы пытались решить. А именно — мы сопоставляли то, что знали об интеграциях Стрелка на тот момент, и то, что мы видели в локациях.

— И вам удалось что-то сопоставить? — спросил Овела.

— Да, разумеется, — кивнул Ит. — Алге полностью соответствовала прототипу интеграции Стрелка, который мы называли «принцесса». Равно как и Варвара полностью соответствовала прототипу «наблюдатель».

— Хорошо, вы сопоставили эти факты, но для чего, в таком случае, вы возвращались в локации снова и снова? — Овела нахмурился.

— Мы хотели понять, каким объемом информации об Архэ обладали данные прототипы, — объяснил Ит. — Много лет назад Эри, она же Арина Дерзкова, выявила такое явление среди интеграций, как голографический компонент.

— Что это такое? — спросил Овела с интересом.

— Это степень глубины интеграции, — ответил Ит. — Бывают прототипы, у которых объем вовлеченности минимален, а бывают максимальные варианты, к которым, собственно, мы смогли отнести в результате все четыре объекта нашего исследования.

— В чём это заключается? — спросил Овела.

— Вовлеченные минимально потенциальные «принцессы» или «наблюдатели» могут лишь в общих чертах интуитивно ощущать небольшую степень причастности к процессу, о котором не имеют представления, — объяснил Ит. — Например, они видят у себя в воображении образ «принца», или, в случае «наблюдателей», ощущают некую правильность в парности черных и рыжих. Девушка с малой степенью интеграции в юности будет искать похожие образы, рисовать их, придумывать про них истории… но на этом обычно всё. Она с легкостью уходит в рутину, и забывает о том, что якобы знала. Семья, дети, быт, и через несколько лет интеграция уже кажется ей лишь подростковыми фантазиями. Эри называла их… — Ит помедлил. — Она называла их забывшими. Или пустыми, если угодно. По её мнению, они обладали способностью быть причастными к высшему знанию, к тайне, но разменяли эту способность на низшие физиологические потребности.

— Арина Дерзкова презирала таких женщин? — с любопытством спросил Овела.

— Не сказал бы, — покачал головой Скрипач. — Скорее, они вызывали у неё неприязнь.

— И почему же? — Овела повернулся к нему.

— Вероятно, потому что сама она посвятила всю жизнь этому служению, отказывая себе в примитивных радостях, а они пошли по лёгкому пути, — ответил Скрипач. — Она считала этот путь именно что лёгким, и…

— И в некотором смысле она была права, — продолжил за него Ит. — Это действительно путь наименьшего сопротивления, если сравнивать с той дорогой, по которой идут не сдавшиеся «наблюдатели» и «принцессы». Он не требует никаких духовных усилий, согласитесь. Не требует самоотречения, самопожертвования, намеренного лишения себя самых обычный радостей, таких, как любовь, материнство, привычный уклад жизни, и многое другое.

— Словом, это уж точно не дорога из пепла и стекла, — покивал Скрипач.

— Что такое — дорога из пепла и стекла? — уточнил Овела.