Варфоломеев — пауза в три секунды. Потом:

— Точная формулировка. Спасибо.

Это было как зачёт по экзамену — без улыбки, без одобрительного кивка. Просто констатация того, что я сформулировал в принятой служебной норме.

— Второй вопрос. Ваша система двух подписей под актами ревизии — это Ваше нововведение или установленный порядок?

— Нововведение секретаря Сычёва Фёдор Игнатьича, действующее с 1861 года. Я в него встроился в 1878-м, придя в управу.

В этот момент Варфоломеев чуть заметно поднял брови. Короткое движение, без слов. Я понял, что попал в редкую точку — он, видимо, ждал стандартного ответа «это моя административная практика, я её ввёл», как обычно отвечают молодые головы. Меня же ответ «это система моего секретаря, я в неё встроился» застал его на смещение от ожидаемого.

— Это нетипично, — сказал Варфоломеев. — Большинство голов своих секретарей не упоминают в первом разговоре с инспектором.

— Я не считаю, что система Сычёва — моя заслуга. Это его заслуга. Моя — то, что я её не сломал и встроился в неё.

— Это, пожалуй, точно сказано.

Снова пауза. Варфоломеев не спешил продолжать.

— Третий вопрос. У Вас совместное предприятие с Морозкиным — кирпичное товарищество. Ваше участие — пять тысяч рублей паевых, его — двадцать. Это правильно?

— Правильно. Морозкин — единоличный пайщик с декабря 1881 года, я как голова из товарищества вышел по соображениям несовместимости частной торговли с административной должностью. Завод управляется инженером Хомутовым, я — наблюдатель и формальный собственник земельного участка под заводом, который сдан Морозкину в аренду на двадцать пять лет.

— Это удобная позиция. Особенно сейчас.

Это была двусмысленная реплика. Варфоломеев тонко проверял, как я слышу подтекст: «если придёт жалоба на конфликт интересов — у Вас есть формальное прикрытие». Я выдержал ровно:

— Это правильная позиция, Иван Алексеевич. Удобной она оказалась — это отдельный приятный итог. Удобство для меня в этой ситуации не цель, а следствие.

Варфоломеев в этот раз чуть качнул головой — почти незаметно, скорее в сторону, чем вверх-вниз. Это было знаком того, что моя формулировка ему понятна, и что он отметил для себя её точность.

— Четвёртый вопрос, Павел Андреевич, и последний. Если по Вашему делу из столицы поступит ещё один запрос — у Вас уже есть план ответа?

Это был прямой пробный вопрос.

Я внутренне отметил: Варфоломеев знает о возможности третьего запроса. Это означает, что в Казань уже пришли неофициальные слухи про активность гордеевской партии в Петербурге. Канал — мог быть через Мальцева в столице, через Долгушинскую старую переписную сеть (кто-то из общих знакомых Долгушина и Варфоломеева мог перед Долгушинским отъездом в Вятку обмолвиться), или через того же Бестужева, если у Бестужева в петербургских канцеляриях есть бывшие однокашники по Училищу правоведения.

Я ответил ровно, без лишнего.

— Иван Алексеевич. План ответа у меня есть. На каждый возможный запрос — отдельный комплект документов в готовности. Конкретное содержание плана зависит от формулировок запроса. Я сторонник работы по факту, не по упреждению.

Варфоломеев — пауза в две секунды.

— Это разумно. Мне это пригодится в работе с Вашим делом, Павел Андреевич.

Снова — без одобрения, без согласия, без личной ноты. Просто констатация: «принято к сведению».

Дверь открылась. Бестужев вернулся. Минута заключительной любезности — Бестужев предложил чаю, я поблагодарил и отказался (нужно было ехать к Ильинскому), Варфоломеев тоже отказался без объяснения. Прощание стандартное, рукопожатия, кивки.

Я встал, оделся в шинель, попрощался ещё раз и вышел.

На лестнице меня догнал Бестужев. Один, без Варфоломеева.

— Павел Андреевич. На минуту.

— Слушаю, Кирилл Михайлович.

Он остановился на верхней площадке, в углу, где никто не мог нас слышать с первого этажа. Снял очки, подержал в руке.

— Иван Алексеевич — человек строгого порядка. Но он справедлив. Если Вы будете работать с ним так же, как Вы работали с Михаилом Петровичем — будет ровно. Я Вам это говорю как частное мнение, не как и.о. советника. Прощайте, Павел Андреевич.

— Спасибо, Кирилл Михайлович. Я это услышу.

Он надел очки, кивнул и ушёл обратно в коридор.

Я спустился. Внизу мне швейцар подал шинель, я надел её, вышел во двор губернского правления и пошёл пешком к Ильинскому на Большую Проломную.

На улице — мартовское солнце через лёгкую дымку, температура около нуля, лёд на тротуарах в два слоя — нижний крепкий, верхний хрупкий, скрипит под сапогом. Я шёл и думал.

Главный итог утра был не в формулировках вопросов и не в моих ответах. Главный итог был в одной мелкой детали: Бестужев перед моим уходом отослал меня на лестницу одного, без Варфоломеева. Это значит — Бестужев Варфоломееву дал понять, что у меня с ним, Бестужевым, есть отдельная коммуникация, которая Варфоломееву не положена. Это малый канцелярский знак, который для Варфоломеева, человека двадцатилетнего опыта, должен был быть понятен мгновенно.

Бестужев — оказался не просто переходным «и. о.». Он оказался человеком, который имеет своё мнение и готов его, аккуратно и в рамках устава, проявлять.

В Казани у меня неожиданно появился второй — после уехавшего Долгушина — частный союзник.

Это было важно. Это было неожиданно. И это нужно было запомнить.

К Ильинскому я пришёл к двенадцати часам. Андрей Кириллыч встретил у входа в свою лавку — он сам с утра в субботу принимает клиентов на первом этаже, помощник у него в этот день выходной.

— Павел Андреевич! Наконец.

— Здравствуйте, Андрей Кириллыч. Я к Вам на ночёвку, если позволите.

— Какие могут быть позволения. Идёмте сразу к столу, я с одиннадцати жду — Татьяна (это его кухарка) щи варила с самого утра, говорит — Ваши любимые с грибами.

Поднялись на второй этаж. Татьяна — пожилая, с чёрным платком, молчаливая — подала щи, кашу, ржаной хлеб. Ильинский за столом расспросил про дорогу, про Сычёва (которого Ильинский знает по моим рассказам и относится с тёплым любопытством — «я бы рад его увидеть, говорят, человек редкого свойства»), про Прохора (Прохор у Ильинского когда-то покупал мне в декабре керосиновую лампу для дома, Ильинский его помнит).

После обеда я рассказал коротко про утреннюю встречу.

Ильинский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он снял очки, протёр их платком, надел.

— Иван Алексеевич, Павел Андреевич, человек жёсткий, но не злой. У него правило — не принимать ничьей стороны в первый год работы. Он смотрит и записывает. На второй год — у него уже сложились убеждения, и тогда либо он на твоей стороне, либо нет, а перестроить его — дело тяжёлое. Так что Ваша задача — не понравиться ему, а чтобы он за год не сложил убеждение против Вас.

— Откуда Вы это знаете, Андрей Кириллыч?

— Я с ним в восьмидесятом году пересекался по комиссии Думы пенькового рынка. Его тогда поставили смотрящим над этой комиссией от губернии, а я был представителем казанских пеньковщиков. Сидели вместе три месяца, два раза в неделю, по три часа за заседание. Я его видел в работе. Это моё личное наблюдение, Павел Андреевич, не сплетня.

— Это совпадает с тем, что мне Морозкин передал через своих знакомых в среде старообрядцев.

— Морозкинцы говорят правильно. Они таких людей чуют.

Он помолчал. Налил мне ещё чаю.

— Павел Андреевич. Я для себя на этой неделе одну вещь приобрёл новую — хочу Вам показать.

Полез в карман сюртука, достал маленький кожаный футляр. Открыл — внутри лежал бельгийский карманный ножичек. Костяная ручка из светлой кости, три лезвия (большой нож, малый нож и шиловидный), пружинная защёлка с тонкой стальной кнопкой. Видно, что вещь дорогая — и по работе, и по материалу.

— Двенадцать рублей за штуку, — сказал Ильинский. — Я для себя один взял. Партия у меня двенадцать. Если хотите — могу часть Вам отложить. В Бережанске такие пока никто не возит. Может, на подарок Сычёву — какой бы ему ножичек был хороший, а?