Между приёмами — заглянул Морозкин. Пять минут. Доложил коротко: гордеевская тишина в нижнем городе продолжается, никаких новых слухов, в думском четверговом собрании про меня говорили только в одном контексте — Кутяков рассказал кому-то про февральскую сводную таблицу, и это слышали несколько человек как нейтрально-положительное.

Морозкин, уходя, спросил:

— Павел Андреевич. Завтра в Казань?

— В Казань.

— К кому?

— К Бестужеву на знакомство с Варфоломеевым.

Морозкин снял шапку, стал её мять в руках. Он шапку мнёт, когда соображает, говорить или нет.

— Говорите, Савва Парфёнович.

— Павел Андреевич. Варфоломеев. Я с ним лично не знаком, но у меня в Казани в среде моих знакомых из старообрядцев есть один человек, который с ним пересекался по делам Думы пенькового рынка восьмидесятого года. Этот человек мне сказал так: «Варфоломеев — не плохой и не хороший. Он — наблюдатель. Год смотрит. Потом решает. Если за год что-то увидел против — не простит. Если ничего особого не увидел — будет работать ровно».

— Это совпадает с тем, что мне Долгушин писал.

— Совпадает. Значит, верно. Я Вам это говорю не как новость, а как подтверждение.

— Спасибо, Савва Парфёнович.

— Не за что. У меня в Казани в начале апреля по ярмарочным делам поедут двое моих приказчиков. Если что-нибудь там услышат про Вашу поездку — они Никите доложат. Хотите — пускай работают?

— Пускай работают. Без огласки.

— Без огласки.

Морозкин надел шапку, ушёл.

Прохор после рабочего дня вернул шинель из-под пресса. Стала ли она длиннее на палец — я не уверен. Может быть, на полпальца. Прохор кивнул:

— Барин, вытянулась. Я её наделил тяжёлым прессом, два чугунных утюга сверху и кирпич старый.

— Кирпич у тебя откуда?

— Из тех, что Андрей Васильич Хомутов в декабре прислал нам как образец опытной партии. Стоял у вас в передней с декабря, лежал бесполезно — я его в дело определил.

— Прохор. Это, по справедливости, исторический кирпич — с первой партии завода в декабре.

— Извините, барин. Если хотите — обратно положу.

— Не клади. Пусть работает. Кирпич у нас второй жизни не получит — уж лучше прессом для шинели, чем пылью на полке.

Прохор улыбнулся — почти беззвучно, шевельнулись только усы. Ушёл.

В субботу в четыре утра я выехал с Ерофеем в Казань. На мне была шинель Стрешнева-старшего, под которой по совету Прохора был ещё один тонкий шерстяной свитер. В санях — плед верблюжий, на всякий случай. До Казани шесть с половиной часов в одну сторону.

В половине одиннадцатого я был у губернского правления на Воскресенской.

Здание знакомое — двухэтажное, длинное, классической губернской архитектуры тридцатых годов, с тяжёлой парадной лестницей и портретами губернаторов в коридоре второго этажа. Я бывал в нём при Долгушине дважды, оба раза — у него в кабинете в дальнем конце. Кабинет Бестужева, как мне сказали в швейцарской на первом этаже, теперь временно занят в углу второго, окно во внутренний двор.

Я поднялся по лестнице. Швейцар на втором этаже проводил.

Кабинет небольшой — комната не больше пяти аршин в ширину, шесть в длину. Письменный стол у окна, два кресла перед столом, шкаф с папками у стены. Ничего лишнего. На стене — портрет нынешнего губернатора в позолоченной раме, под ним маленькая акварель, изображающая Казанский кремль в зимний день (любительская, не большой работы; видимо, кто-то из родни Бестужева её ему подарил).

Бестужев за столом — в стандартном мундирном сюртуке тёмно-синего сукна с воротничком-стойкой и одиночным орденом Святого Станислава третьей степени на груди (свежим, серебро ещё блестит без потёртостей). Лет двадцать восемь — тридцать. Лицо аккуратное, школьное, с тонкими очками в металлической оправе — без них я его раньше не видел, может быть, носит только при близкой работе с бумагами.

Встал, протянул руку.

— Павел Андреевич. Очень рад наконец увидеть Вас лично.

— Кирилл Михайлович. Спасибо за приглашение.

(Имя-отчество Бестужева — Кирилл Михайлович — я узнал от Сычёва ещё в феврале; в письмах он подписывался только инициалами, но в служебном перечне состав губернского правления стоял.)

Рукопожатие у Бестужева крепкое, но сухое — без излишества и без вялости, ровно по уставу.

В кресле сбоку сидел второй человек.

— Иван Алексеевич, разрешите представить — городской голова Бережанска Павел Андреевич Стрешнев. Павел Андреевич — Иван Алексеевич Варфоломеев, советник Казанского губернского правления.

Варфоломеев встал.

Лет пятидесяти, плотного сложения, выше среднего роста. Лысоват — волосы остались только над висками, седеющие. Лицо тяжёлое, с массивной нижней челюстью. Тёмный сюртук, орден Святой Анны второй степени на груди (выше овсянниковского), массивная золотая часовая цепочка через жилет с овальным брелоком — какой-то родовой герб, я не разобрал.

Глаза серые. Очень внимательные. И — холодные. Не по личной неприязни ко мне, не по враждебности — по профессиональной выдержке. Так смотрит человек, привыкший за годы службы не давать собеседнику лишнего показаться к себе через первый взгляд. Ловить — не ловит. Задерживается ровно столько, сколько нужно для понимания, что перед ним за человек.

— Очень приятно, — сказал он. — Я о Вас читал.

Голос ровный, негромкий, без интонационных украшений. Чуть глуше, чем у Овсянникова, и без той скрытой человеческой ноты, которая у Овсянникова появилась к концу его январского визита. Варфоломеев говорил так, как читают служебную записку — точно по словам, без переходов в личное.

«Читал» означало одно: успел просмотреть Овсянниковский отчёт. Возможно — и старые материалы по двум запросам. Скорее всего — да; Варфоломеев из тех людей, которые перед знакомством с поднадзорным городом прочитывают всё, что у них в папках, а если папки пустые — запрашивают.

Рукопожатие — короткое, сухое. Без излишнего нажима. Внутри ладони — сухость, даже чуть прохладная.

Сели.

Бестужев минуту произвёл вводный обмен любезностями — про погоду (третья оттепель этой зимы, вторая на этой неделе), про дорогу из Бережанска (Свияжский тракт по большей части ещё лежит по льду, но в одном месте у Свияжска лёд начал прогибаться, на следующей неделе откроют объездную). Стандартный канцелярский ритуал, при котором два чиновника проверяют, может ли третий, новый, держаться в естественном разговоре.

Варфоломеев участия в этом ритуале не принимал — слушал. Я отвечал коротко, в тон Бестужеву.

Через минуту Бестужев встал.

— Прошу простить, господа. Я отлучусь на четверть часа — у меня в приёмной двое писцов оформляют мартовские циркуляры, нужно посмотреть, как идёт. Иван Алексеевич, Павел Андреевич, надеюсь, у Вас будет время познакомиться без меня.

— Конечно, — сказал Варфоломеев.

Бестужев вышел, тихо прикрыл за собой дверь.

Старая канцелярская хитрость — оставить новых знакомых наедине, чтобы они говорили без свидетелей. Варфоломеев это, видимо, понимал так же, как я; во всяком случае, никакого знака удивления или расположения у него на лице не было.

Он смотрел на меня минуту молча.

Потом сказал — ровно, без подвода:

— Павел Андреевич. У меня к Вам несколько вопросов.

— Слушаю, Иван Алексеевич.

— По первому пункту представления — ситуация для меня ясна. Овсянников провёл инспекцию подробно, нарушений не выявил. Это закрыто. По второму пункту — характеристика Залесского от Казанского учебного округа должна быть у меня до конца марта. Намерены ли Вы, Павел Андреевич, продолжать поручительство за упомянутого учителя после получения характеристики, какой бы она ни была?

Я подумал секунды три, не больше. Это был прямой пробный вопрос — Варфоломеев хотел увидеть, как я формулирую под давлением.

— Иван Алексеевич. Поручительства за Залесского как такового у меня нет. Есть административный надзор, который я обязан осуществлять как городской голова. Это разные вещи. Я полагаю, что характеристика, которую представит округ, будет нейтрально-положительной — это исходит из работы Залесского в воскресной школе, где он преподаёт второй год без замечаний. Если характеристика окажется неблагоприятной — я ознакомлюсь с её содержанием и приму решение по обстоятельствам. Решение это будет административным, не личным.