А Громов ржет.

— Сказала девушка, рывшаяся в моих вещах.

Ладно. Глупо было думать, что он не заметил разлетевшиеся по комнате листы.

— Лучше телефончик пробей!

— Волшебный номер я пробью. Но данные ты скинешь.

Неужели Демьян? Как? Выдыхаю с сожалением. Слишком мне нравилась мысль получить свою долю и осесть здесь. А Слуцкий своими грязными лапами запятнал единственное светлое, что во мне осталось.

— Хорошо, — обреченно.

Потому что смысл снова сводится в ноль. Слуцкий уже здесь. Ходит, бродит вокруг. Я не удивлюсь, если он и дом подожжет. Не сам, естественно.

Как там сказал Громов? Выкуривает меня? За ним не убудет, выкурит. Никогда его ничего не остановит.

Так и смысл бежать?

Пора остановиться и принять бой.

Пока я на своей территории. Почти. Кошусь исподлобья на застывшего Громова. С каким-то внутренним вопросом тянусь туда. И улавливаю знакомое выражение лица.

— Чего?

Опять под дых. Перед глазами вновь девочка на фотографии.

— Ничего, — вздыхаю и поджав пальчики с сиреневым педикюром, осторожно поднимаюсь на ноги. — Дочка у тебя красивая. Похожа очень.

— Похожа, — тянет задумчивым попугаем, а затем, будто что-то вспомнив, морщатся и трет лицо. — Черт.

— Что?

Отмахивается.

— Забей. Там переходный возраст в самом начале.

— О, кто-то так себе папаша? Что-то наобещал и забыл? — тяну злорадно, сквозь затаенную боль.

— Свои дети появятся, тогда и обсудим вопросы воспитания, — гаркает внезапно он, а я так и врастаю в пол.

Обезоруженная и несправедливо раненная. Обтекаю в лучших традициях облитых дерьмом с ног до головы. Жаль, шляпку забыла. Легче было бы стряхнуть навалившуюся боль и обиду.

Зло зыркаю в черные глазища с серебристым ободком.

«А я уж подумала, что ты мне друг, Громов. Нет. Ты временный необходимый союзник. И как только я получу все, что мне нужно, вылетишь ты у меня отсюда, как пробка», — проговариваю про себя, улыбаясь с каждой мыслью шире и шире.

— Некогда мне как-то было чужое говно мыть. Деньги зарабатывала, знаешь такое? Очень хорошо, что такие, как вы с Леночкой, заботитесь о вопросах демографии, пока такие, как я, пополняют казну за счет налогов. Мне даже интересно, какая у тебя зарплата? Тысяч триста есть хотя бы? Двести? Нет? Сто? Нет, не может быть. Ой, что, меньше? Мамочки, прости, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть…

— В чужой карман не лезь, — шипит, пока я откидываю голову и победоносно смеюсь. — Я уехал. Если что — звони.

— Хорошего дня, до-ро-го-ой! — пропеваю вслед, пока взбешенный до цвета свекольника Громов вылетает за дверь.

Радости — ноль. Но он первый начал. А меня жизнь научила всегда бить в ответ, если первой не врезала. И еще одному научила.

Если кто-то тебя бьет, то не любит.

А значит, на кой черт мне такая защита?

Гордость, уверенность и чувство победы растворяются через две минуты после гневного скрипа половиц.

Потому что вовремя закрывать рот — искусство сильных, правильно. А я жалкая трусиха, которая сидит теперь в четырёх стенах и трясётся от страха похлеще зайца, не сменившего на зиму шубу. Четыреста раз проверила все замки, окна и двери. Даже подвал.

Ещё не хватало, чтобы крыса оттуда просочилась.

Иногда страшно даже дышать. Мелькает мысль выйти на веранду или прогуляться по посёлку, но гоню идею сразу.

Уверена — стоит мне показать нос, его сразу сцапает когтистая лапа скользкой твари.

И я уже готова признать неправоту. Лишь бы Громов вернулся скорее и стены не давили так пугающе. Эх, говорила мне бабуля, что дело женщины — хранить домашний очаг! Только как его здесь хранить, когда то сквозняк шкуру морозит, то саблезубый тигр под окнами расхаживает. А мой мужик, который не мой вовсе, а чисто так, на две пещеры мимо крокодил, обиженный отправился мочить совершенно посторонних саблезубых тигров.

Ёжусь, закусив губу. Нехорошо вышло. Взрослая баба, а веду себя, как малолетка обиженная.

— Дура ты, Лана Романовна, — поглаживаю потрескавшиеся и потускневшие от времени хромированные прутья изножья, бесцельно блуждая вокруг взглядом. — Чужие люди давно, за что срываться?

Потому что где-то там всё равно не чужие. Как в любом фильме на старой видеокассете. Чтобы не происходило на плёнке, она одна. И не вырезать уже.

Железная старенькая бабушкина кровать скрипит растянутыми пружинами, когда подаюсь вперёд. Скрещённые в позе лотоса ноги приятно наполняются теплом, когда приподнимаю задницу и тянусь за конвертом, лежащим на столе в углу комнаты.

Сгребаю его вместе с ажурной салфеткой, которая с запахом чистоты несёт следом аромат детства.

Я же тоже умею. Вот так, да. Как бы эту салфетку и не я делала. Губы вздрагивают, пока перебираю узоры, натыкаясь на неровности. То нитка вылезет, то крючок мимо пролетит. Бабушка заставляла распускать, а мне так нравилось.

А сейчас бы, наверно, распустила.

Кошусь на конверт, который не даёт мне покоя. Зачем Громов его оставил? Или просто не успел убрать?

Все документы он собрал, я видела. Тщательно и дотошно, а затем убрал. И когда зашёл, в его руках ничего не было.

Или было?

Задержав дыхание, открываю бумажный носик и заглядываю внутрь. Разочарованный вздох ложится на высохший клей, царапающий пальцы.

Пусто.

Но я готова поклясться, что видела, как его содержимое вывалилось!

Зачем оставлять пустой конверт?

Кручу, верчу, пробую на зуб. Нюхаю, пихаю под струю солнечного света. Ничего. Никаких признаков того, что в нём хранилось.

В порыве шпионского ажиотажа вбиваю в поисковик дополнительные методы по исследованию бумаги на предмет посланий.

И самое крутое моментально забирает внимание.

Подрываюсь с места и переворачиваю попадающиеся под руки полки в поисках свечей. Когда нахожу, с восторгом пищу, сооружая на столике нехитрую конструкцию. Свеча, подсвечник, бумага. Вообразив себя едва ли не гадалкой в шестнадцатом поколении, важно напяливаю в порыве вдохновения на волосы цветастый платок и внимательно смотрю в зеркало.

Не то. Такой, подкинутый цыганам ребёнок, которого те брать не хотели и назад с мольбами сдавали, но он всё равно сбегал в табор к лошадям. Недовольно причмокиваю и оглядываюсь на чемодан.

Очень медленно до меня доходит истина: впервые за долгое время мне. Никуда. Не нужно. Вот вообще.

И от понимания собственной свободы, пусть и короткой, и такой непостоянной, напрочь сносит крышу. Внезапно плевать на то, нашёл ли меня Слуцкий? Нет? Что завтра случится. На всё плевать.

Легко, хорошо и весело!

Лечу к чемодану и перетряхиваю косметичку. Выбор падает на яркую палетку, купленную в глубокой депрессии. Затем вытаскиваю самые цветастые наряды. Кожаная юбка в пол с джемпером кровавого цвета мигом летят в дополнение к бабушкиной коллекции платков. Обматываю ими бёдра, делаю цепочку из кругляшков серёжек и втыкаю в ухо.

Довольная своими стараниями, кручусь перед зеркалом. Вот теперь меня цыгане лёгкостью за свою примут! И хоть и не видно, цепляю на щиколотку цепочку.

Красота. Эх, мне бы в детстве такую коллекцию косметики и вещей!

Подмигнув себе в зеркало, я подрагивающими от смеха губами зажигаю фитиль.

— Суженый мой ряженый, — таинственным голосом говорю, водя бумагой над огнём. — Явись ко мне разряженный. Или как оно там?

Зеркало молчит, конверт тоже. Только пламя подрагивает под движение воздуха.

— Эх, ни романтики, ни магии, — обиженно цокаю на конверт и кладу его рядом со свечой на стол. — Только грим зря перевела. Ты в курсе, чё почем? Денежка сама себя не насосёт. Эх и как смывать-то? Меня в таком виде и мать родная не узнает, — бубню себе под нос, отправляясь в скромный санузел, явно сооружённый на скорую руку.

Подача воды так себе, я уже выучила. Прижимая к груди мицеллярку и ватные диски, оглядываюсь, пытаясь найти пятый угол, в который всё можно спихнуть. Он, к слову, находится быстро. Полочка, прикрученная на еб твою, мать и честное слово, прямо перед глазами над умывальником, вместо зеркала.