Желваки по лицу ходят. Оживляют потёртый бетонный монумент.

— Давай заново начнём, — выдаёт он, а я беззвучно всхлипываю, шмыгнув носом, а затем поспешно прячу взгляд среди вещей. — Светляк, что нам мешает? Взрослые уже, сколько можно хернёй маяться.

— Подтверждению той херни четырнадцать лет уже. Талантливая такая бегает, на тебя похожа.

Улыбаюсь. Мышцы скованы, будто в лице полтонны филеров.

— Рита на два месяца раньше срока родилась, — внезапно выдаёт Громов. Перебирает пальцами по ладоням, то сжимая, то разжимая кулаки.

— Хочешь сказать, что с Ленкой ты не спал?

Кривится, пока я перебираю подушечками пальцев хитроумную вышивку. Молчит. Да и так ясно, что спал. Просто пытается заполнить хоть какие-то пробелы.

И как бы ни сосало в груди, я тоже хочу.

— Светляк, это нечестно. Пятнадцать лет прошло. Мы не можем отмотать, поговорить и поменять всё. Да, глупость сделал. Молодой был, идиот, в голове хер пойми что. Вспылил, подумал, что таких, как ты у меня ещё двести будет.

— Тогда почему ты просишь меня забыть то, от чего сам таких глупостей натворил?

Хмурится. Выпрямляется, опираясь на колено широкой ладонью.

— Знаешь, в чём разница? — нервно потираю кончик носа. — Между твоим положением и моим? Ты узнал, что я никогда тебе не изменяла. А я нет. Сидел бы ты сейчас со мной, если бы оказалось, что я со Слуцким тогда?

— Технически это назвать изменой нельзя, — парирует внезапно Громов, а я от возмущения теряю дар речи. — Нет, раз уж доебаться, давай доебемся. Я считал, что мы расстались. О чём ты, к слову, несколько раз очень красноречиво и прямым текстом заявила.

— Эй! — кидаю в Громова подушкой, а он уворачивается. — Мы поругались, а ты не захотел мириться!

— Заебись, поругались, — швыряет обратно, а я едва ли не валюсь кубарем, но в последний момент справляюсь. — Ты не отвечала на звонки, затем поменяла номер и комнату в общежитии, — мрачнеет на мгновение. — Здесь затупил, хорошо. Не то подумал, когда тебя в твоей комнате не нашёл. Слуцкий твой перед глазами слишком долго стоял.

— Затупил? — вырывается громче, чем я хотела. — Слуцкий? Громов, меня выселили из комнаты! Телефон я потеряла, а твой номер, который после армии, не выучила ещё! Я выходных ждала, как чуда какого-то, чтобы приехать и помириться. А здесь деревня гудит, что у вас с Ленкой всё «было», — поднимаю руки в воздух и пальцами имитирую кавычки. — И ты идёшь, не здрасьте, не до свидания. «Вали в свою Москву».

— Свет.

Больно. Всё это больно и слишком не туда.

Первая любовь должна оставаться первой. Чтобы при мыслях о ней накатывала ностальгическая нежная грусть, а не поломанный хрусталь впивался в язык.

— Вот и валю в свою Москву, Громов, всё хорошо, — щёлкаю молнией. — Спасибо за помощь. И покинь, пожалуйста, помещение, мне по контракту с тобой рядом нельзя находиться. Не хочу потерять последнее из-за тебя. У меня и так ничего нет.

Какая же горькая правда вылетает наружу. Тщательно охраняемая, за семью печатями.

Набитые шкафы, шкатулки и этажи огромного дома быстро обращаются пылью. Нет, я не хочу обесценивать построенную карьеру и бизнес. Я молодец. Это важное, очень. Я доказала что могу.

И смогу и дальше.

Но с работы нужно куда-то возвращаться. А мне некуда.

Пустой дом, оказывается, мне не в радость. Вот посажу сирень и овчарку заведу. Огромную и умную. И кота, обязательно. Со Слуцким разведусь, может, эко сделаю. Денег мне на безбедную жизнь хватит, могу позволить и декрет.

Будет и мне, кого любить, и за кого в фарш перемалывать.

— Что надо сделать?

Громов. Выбивает из жужжания мыслей. Поднимаю взгляд и сносит. Намертво к месту припечатывает.

В серых глазах — ворох. Навалено, наломано, как и между нами мои чемоданы. Ветошь, пыль, новое, старое и всё в запахе сирени. Той самой, под которой мы так отчаянно целовались, пока бабушка не видит.

— Ничего, — горечь перекрывает кислород, а я отчаянно сдираю туман отёкшими веками. — Я давно тебя простила.

Удивлённо прислушиваюсь к себе. Правда, простила. Молодые и глупые, накрутили, навертели.

Простила и отпустила.

А потом увидела снова и конец. Пишите письма мелким почерком. Я уехала, твоя крыша.

Кто же знал, что нет никакой первой любви. Есть только одна-единственная и навсегда. У меня. Что с ней теперь делать, совершенно непонятно.

— Светляк, чепуха получается, — цокает, растягивая губы до трещин, а я согласно киваю.

— Да, получается.

Тишина. Что говорить? Извиняться ему без толку, мне делать вид, что всё хорошо, тоже. Не смогу я затереть случившееся.

Я его два года ждала. Писала каждый лень, дни отсчитывала, когда вернётся.

А он за два дня другую нашёл. Потому что молодой, горячий, глупый и отлично фантазирует.

— Кстати, Рита чудо, — прокашливаюсь и неловко перебираю валяющиеся тряпки, в попытке хоть как-то занять тяжёлую тишину. — Очень активная и сообразительная девочка.

— Местами с перебором.

— Ой, ладно, — фыркаю. — Скажи ещё, что до сих пор злишься за багажник.

— За багажник я её дяде Мише ноги выкручу. А вот за соседскую баню придётся расплачиваться.

— Оу.

— Ага.

— И не скажешь, что родилась на два месяца раньше, — запинаюсь, когда по лицу Громова проходит тень. — Сочувствую… вам с Леной. Сложно наверняка с недоношенной.

— Если бы я к тебе не поехал, родилась вовремя, — выдыхает он внезапно, а затем, сгребая ёжик волос, поднимается с кровати, пока я осоловело хлопаю ресницами. — Не, ты так не смотри. Ты здесь ни при чём, мой косяк. Я даже не понял толком, зачем поехал. Увидеть тебя хотел до одури, — хмыкает, пока я прикладываю ладонь к содрогающемуся сердцу. — Ещё бабушка твоя волновалась очень, просила съездить. Ленка сразу заартачилась, поругались. Не доехал.

Не понимаю, что чувствую. А это важно! Очень! Вот то, что он сейчас говорит, почему-то максимально то самое. Бьёт куда-то мимо поросшей раны, прокладывая новый маршрут.

— И ты бы бросил Лену с маленьким ребёнком бросил? — осторожно спрашиваю, облизывая вмиг высохшие губы. — Если бы доехал. Ради меня.

Оно. Сердце подпрыгивает.

«Скажи правильно сейчас», — умоляю, наблюдая за его лицом.

Смотрит, как на умалишённую.

— Светлячок, ты прости меня, конечно. Любил тебя до одури, но нет. Я молодой и тупой был, а не конченый. Ребёнка назад не переметаешь. На кой хер я на ней женился тогда? Тебя от упыря забрал бы, да. Нашла бы себе кого-то другого, нормального. А я жил бы так же, как и прожил. Думая, что ты счастлива.

Молчим. Сердце заходится в смятении. Взгляд блуждает, под рёбрами гул. В ушах, ногах. Везде. И всё так странно, но мне настолько хорошо оттого, что он говорит. Медленно встаю.

Громов удивлённо смотрит, как я на цыпочках приближаюсь к нему, перешагивая на разбросанные вещи и чемоданы. Пока не оказываюсь вплотную к тяжело дышащему Громову. Глядя прямо в переливающиеся сталью глаза, приподнимаюсь и царапаю губы о щетину, пока ладони обводят широкую грудь.

— Это что? — хрипло.

— Возможно, правильный ответ, Громов, — шепчу, от душащего меня запаха сирени.

В следующий миг я оказываюсь прижата к мощному телу, а рот растворяется в неге тягучего поцелуя.

А за окном поют и поют, запуская машину времени.

— Ку-ка-ре-ку!

— Петька, паразит! На суп пойдёшь! Сколько можно орать!

— Нюрка, я твоему петуху клюв выверну!

— А ты за своим петухом смотри, Митрофановна!

— Васька, да выключи жужжалку, ни слышно же!

Эх.

Хорошо утром в деревне.

С трудом продираю глаза под аккомпанемент из курятника, рёва двигателя мотоблока и крики соседей.

Зато запах. М-м. Он снимает проснувшуюся было головную боль. Смесь из сырой земли, травы, сирени и чего-то невероятно свежего. Ночного. В комнате прохладно и тихо, только легонько постукивают стрелки часов.