— Пиздец. У него ещё и любовница?

Пропускаю едкий комментарий Громова мимо ушей вместе со смешком татуированного.

— Настоящая, или бывшая, я не знаю, — верчу головой, отчаянно стягивая платок. — Мы её оставим? Девушку с ребёнком? С ним? Да остановите машину уже! Я сама за ней пойду!

— Никто никого не оставит. Мих.

— Успокойся. Решим, — клацает костяшками пальцев по стеклу татуированный, а затем вытягивается вперёд, сканируя местность через лобовое. — Павлик, на повороте тормозни, там слепая зона, камер нет. Прогуляюсь до магазинчика.

Едва ли не на ходу вылетает из машины. Наблюдаю за удаляющейся постепенно фигурой и успокаиваюсь. Первый раз в жизни человека вижу, а чувство приятное. Уверенное.

Кто бы мне в двадцать лет объяснил, что именно такое искать надо, а не бабочек сраных в животе. Радовалась же. Думала, влюбилась в богатого и красивого. Кто же знал, что у лепидоптеролога всегда в запасе мощный дихлофос.

— На парковке же камеры есть. Он точно увидит, как я туда приехала, — вздыхаю, оперев подбородок на кулак. — И твою машину, и Михину.

— Сначала он станет отслеживать, куда ты уехала. Он же не на сто процентов уверен, что это ты. Есть маленький шанс.

— В отделение же едем. По-любому на тебя выйдет, — скребу пальцем по запотевшему стеклу.

Волнуюсь. Да. Ужас.

Я не испытала ни грамма ревности. Боль за себя. Жалость к себе. Но не ревность. Я видела ребёнка своего мужа.

Но при виде Лены меня затопила желчь.

От дыхания нарисованное сердечко покрывается тонким слоем испарины, а я поспешно стираю его ладонью.

— На меня Слуцкий и так и так выйдет. Удивительно, как до сих пор не вышел, — цокает в своих мыслях Громов. — Хотя, знаешь. Может, ты права и адвокат ни при чём.

— Светляк, не психуй.

Не психуй? Не психуй?

Немо пыхчу допотопным паровозом, разглядывая потёртые бежевые обои свободного номера покосившейся от времени и прочих непотребств гостиницы «Эдем».

Той самой, в которую легко попасть без паспорта, по договорённости или за красивые глаза, удачно получившиеся на ксиве майора.

В подобном заведении можно с лёгкостью найти практически всё — от травмата до хламидий. Их раздают особо рьяные работницы сего заведения за скромное вознаграждение плату, судя по каталогу «дополнительные услуги», оформленному от руки на клетчатом листе, заботливо упакованном в файлик, криво прилепленный на стену над тумбочкой.

Умиляет. Есть в этом что-то такое, провинциальное. Вызывает чувство гордости. Как магазинчики в каждом дворе, в которых можно купить выпить после положенного времени.

Вот у кого учиться камуфляжу нужно. У таких вот гостиниц и магазинчиков. Загадочные невидимки для правоохранительных органов. Как не проверка, так всё чисто.

Ага.

Здесь, например, даже ультрафиолета не надо. Сперматозоиды игриво подмигивают из-за каждого угла, мол, букетик есть? А хочешь, подарю?

Осторожно пинаю мыском наспех натянутых белых кед кончик покрывала.

Интересно, а чисто теоретически, хлорку можно осветить?

— Громов, а у тебя гандоны на великанов есть?

— Чего? — поперхнувшись, кашляет у меня за спиной.

Бьёт себя кулаком по грудине, пока я мысленно рассчитываю кубометры и перевожу их в литры для обработки помещения.

— Влезу в него, как в спальный мешок, и тогда спокойно посплю. Ты не знаешь, сифилис воздушно-капельным не передаётся?

— Блядь, Свет, бельё меняется регулярно.

Справедливости ради оно и правда раздаёт приятные запахи и едва ли не хрустит, когда слегка соприкасается с моим ботинком.

— Знаток. Хотя да. Вы же, менты, и покрываете эту контору, да? Иначе с чего бы нас сюда так запустили.

— Едем в отдел, пристрою в КПЗ.

Обречённо вздыхаю, бережно прижимая к груди набитый фастфудом пакет.

Потому что у меня нервы! Да! Имею я право на небольшую истерику? Меня за день дважды чуть не поймал бывший муж, я участвовала в тушении пожара и едва не переспала с бывшим, который мне изменил потому что подумал, что ему изменяю я!

О чём я тоже узнала сегодня.

И это не говоря о прекрасной встрече с Леночкой, несостоявшемся гадании по конверту и глубокой моральной травме моей сирени!

Теперь притон. Будто не хватило мне сидения в отделе полиции до поздней ночи, а после увлекательнейшей поездки в багажнике какого-то регулярного посетителя этой самой гостиницы.

Очень жаль, что знакомые работники полиции Громова не посещают более интеллигентные заведения!

— Светляк. Завтра подумаем. Не варит котелок, — трёт руками голову, а затем решительно хватает покрывало.

— Брось! — истерично взвизгиваю и ударяю Громова по руке, а тот от растерянности теряет дар речи и выпускает отвратительную тряпку из рук. — Всему учить надо. Это — самое грязное, что здесь есть. Постельное бельё, даже если не очень тщательно постирано, всё равно постирано. И если спать в одежде, всё ок. А покрывала, — брезгливо пинаю, — вообще непонятно, как часто видят порошок.

— В кровать — в одежде, а в душ — в обуви? — вопросительно выгибает бровь, а я строго утвердительно киваю. — Заебись. Я хоть одну ночь могу нормально помыться и поспать?

— Громов, — мой голос звучит снисходительнее августейшей особы, общающейся с простым наивным и недалёким смертным. — Если ты найдёшь новые полотенца, новое постельное бельё, две пары резиновых тапочек, халаты, ведро, хлорку, тряпку, перчатки, то я, так уж и быть, перестелю это безобразие и обработаю поверхности. До этого с заражённым тобой спать не лягу.

— Чем заражённым?

Пожимаю плечами.

— Ты же планируешь искупаться без одежды? Чем нацепляешь, — причмокнув, ударяю ногтем об ноготь. — Поэтому теперь я планирую спать только стоя…

— Ну и стой…

— И громко. Пожалуй, исполню что-нибудь из творчества Оленьки Бузо…

Громкий отчаянный рык вырывается из каки-то невероятных глубин Громова. Уверена, именно так и плачет душа.

К моему шоку и полнейшей дичайшей радости Громова, всё необходимое нам приносят через десять минут по его просьбе. Сияя, как начищенный электрический чайник после лимонной кислоты, Громов взирает на меня победоносно, пока я моргаю, разглядывая герметичные упаковки абсолютно на всём.

Ещё и нужного размера.

И даже наматрасник.

— Приступай, золушка, — хмыкает, торжественно вручая мне тряпку и ведро. — Будь хорошей девочкой, начни с санузла. Мыться хочу, сил нет.

Через полтора часа, я, вымотанная в край, недовольно бухтя под нос что-то о начищенных мойдодырах, которые уползли, даже не сверкнув намыленными кубиками добывать чай к нашему теперь безопасному ужину, заползаю в сверкающий душ.

Когда тёплые струи касаются кожи, с губ слетает восторженный стон.

И ненависть смывает с тела с каждым движением руки.

Потому что я понимаю, как Громов прав. Я тоже хочу нормально помыться и нормально лечь спать. Даже сейчас жажду скинуть к чёрту сланцы и насладиться твёрдостью мокрого пола, но сдерживаюсь. Всё-таки хлорка пробирается не везде.

В отличие от облегчающего пара, который раскрывает каждую пору и впитывается в гудящее от перенапряжения тело.

Звенящее.

Гладкое.

Возбуждённое.

Каждая мышца искрится, когда я скольжу ладонями вниз по животу, но сомнительность места несколько отрезвляет. Я отлично знаю это ощущение. Мой организм адаптировался и научился выплёскивать напряжение так.

К сожалению, из-за блуждающего на поверхности либидо, я не сразу замечаю скрип петель.

И понимаю, что нахожусь не одна, только когда стеклянная перегородка отъезжает в сторону.

Дружно растекаемся.

Пена — по мне, я — по полу, грозовые раскаты — по туманным радужкам Громова, а его густой взгляд — по моей обнажённой груди.

Сказать хочется что-то. Хлёсткое и обидное. Или отшутится махом. Что угодно сделать, лишь бы развеять плотный пар, пробирающийся в лёгкие.