Тишина. Пытаюсь уловить в ней движение, намёк на реакцию. Проезжаем смутно знакомые перекрёстки. Ещё немного — и мы покинем пределы города.

И я понятия не имею, что ждёт меня дальше.

Потому что Громова мне Слуцкий точно не простит. И всего не простит. Скандала с разводом связанного — тоже.

Я вообще удивлена, как меня просто не прибили. Не знаю. Сожгли бы и всё.

Как баню соседки.

По шее пробегают капельки пота.

Это же он сделал. Не сам, конечно. Он и забирает меня сам только потому, что обожает момент, когда я понимаю, что пути нет. Своеобразные прятки. Его любимая игра, гасить во мне надежду.

Когда автомобиль тормозит на обочине, я сижу так же, стараясь дышать, как можно оскорбление и обижено. Щелчок его ремня безопасности обращает кровь ледяными кристаллами. Они впиваются в кожу изнутри, принуждают дёрнуться и бежать.

Но во мне внезапно срабатывает не паника, а уверенность. Я словно напиталась ей от Громова. Утащила часть бетонного фундамента его убеждений и теперь сама стою на нём.

Лёгкое прикосновение к плечу настолько обезоруживающее, что я едва не давлюсь воздухом. Дёргаюсь.

— Не трогай меня, Слуцкий, — выдыхаю тяжело и обречённо, вытравливая остатки страха из голоса. — Ты предатель.

— Лан, — моё имя щекочет мне волосы, и я с силой жмурюсь, когда его губы касаются виска. — Любимая. Ты сама не хотела рожать.

Потому что ты уничтожил бы его.

— Поэтому ты решил сделать малыша какой-то деревенщине? — шмыгаю носом и вздрагиваю, когда он прижимается ближе. — Не смей прикасаться ко мне этими руками, Слуцкий!

— Хватит, дорогая, — более раздражённо выдаёт он, а я понимаю, что пора сворачивать в нужную сторону. — Достаточно было просто обсудить, а не устраивать цирк с разводом. Я понимаю, виноват, но всё исправлю.

— Интересно, как же?

— Во-первых, ты жива после того, что было с Громовым, — раздаётся угрожающим шипением в ухо, а я внутренне сжимаюсь, ожидая удара. Но его нет. Слуцкий гладит меня по голове, а затем оставляет ласковый поцелуй где-то на кончике уха. — Во-вторых, малышка Соня будет жить с нами. Зачем тебе портить фигуру и тратить время, если одна дура уже всё за тебя сделала?

Ошарашенно распахиваю рот. Чего? Он совсем повернулся. Но, похоже, Слуцкому очень нравится эта идея. Свой кукольный домик из послушных игрушек.

— Мне надо подумать, — шмыгаю носом. — Не знаю. Уверена, твой ребёнок не может мне не понравиться. Но стоит всё взвесить.

— Это правильно.

Судорожно соображаю, как вернуться. На свою территорию. Туда, где моя сирень, бабушка, Громов и его друзья. Сейчас я уверена — дома и стены лечат, и земля забором встанет.

А ещё я знаю, что в это верю я, но не Слуцкий. Он слишком непоколебим в мнении о собственном всесилии. И даже меня в этом убедил.

Ужас.

Меня!

Смешно даже.

Похоже, я все-таки немного Громовская.

— Жень, — выдыхаю, когда его губы прикасаются к мочке. — Давай хотя бы к бабушке на могилу заедем. Пожалуйста.

— Сентиментальная ты у меня стала, — выпрямляется. — Ладно. Договорились. Но к вопросу твоей измены мы ещё вернёмся.

Да. Я знаю. Главное, чтобы моя измена уже торчала над камерами городского видеонаблюдения. Потому что Громова точно не остановят никакие кабинеты, приказы, угрозы. Если могли остановить, он бы отказался в самом начале. Просто остался в стороне.

Нет. Не из теста он сделан, чтобы спечься.

«Чуть-чуть помоги мне, Славочка, родненький. Каплю», — тихо молюсь про себя.

«А там я Слуцкого сама голыми руками закопаю».

Перелезать через ограждение парка с помощью Слуцкого, чтобы типа не делать крюк и надрать веток сирени, больше похоже на сон, чем на реальность.

Пока тычусь носом в раскидистые ароматные соцветия, ненароком думаю, что где-то там надышалась чего-то и умерла.

Задуматься только! У меня между ног голова Слуцкого. Мои бёдра лежат у его на плечах, а я карабкаюсь на измученную изгородь. Чёрные золотые вензеля уже оставили следы на моей одежде, что корочками краски прилипла то там и здесь, подсвечиваясь на солнце.

Задираю голову и на миг фокусируюсь на небе. Чистое, не облачка. И в воздухе самая настоящая весна.

Скорее бы закончилось… Это. Развод, побег и остальное. Понятия не имею, куда и как мы дальше тронемся с Громовым? Что делать с домом?

В одном уверена точно — дома я разберусь. А здесь — дома. Среди сиреневых веток, карабкаясь по забору или проливая баню от пожара. Рядом со снующими любопытными соседями, где гомон и та самая песня, которую тянули бабульки вчера вечером.

И мотив такой. Весенний. Душа петь хочет.

Замечтавшись, нечаянно царапаю Слуцкого молнией только что купленной куртки.

Ещё один способ удержать его подольше в пределах города. «Как я пойду в тряпье»?

— Ты уверена, что бабушке нужна именно добытая ценой моей крови сирень?

«Я уверена, что бабушке нужна твоя голова», — мысленно отправляю послание улыбающемуся Слуцкому.

Эх. И сейчас хорош, чёрт. Не удивительно, что ещё одна нечастная девушка пала жертвой этого урода.

Бабушка не стерпела бы подобного у себя в доме. Достала бы двухстволку и тщательно присыпала золой под сиренью.

Да пожалуй, бабуля не вынесла бы.

Но явно догадалась. Не зря же поставила на Громова.

Про то, что из-за его постоянного контроля и страха я не посетила её похороны, вовсе молчу.

Не посетить её похороны.

Немыслимо!

А за остальное не хватит и полного комплекта бренного тела.

— На меньше она не согласна, — ехидно хмыкаю, подтягиваясь за влажные прутья, отдающие запахом зелени. — Сейчас я.

За годы жизни с тираном я отлично изучила Слуцкого. Он стандартно проходит четыре стадии. Сейчас тормозит на самой сладкой. Именно из-за неё наивные девочки верят, что случившийся ужас — лишь помутнением рассудка.

Потому что в сахарную стадию нет мужчины внимательнее, страстнее и романтичнее, чем абьюзер. Он будет целовать ваши ноги, песок и прочие вещества, источаемые вашим телом. Пить каждую слезинку счастья, как вкуснейший нектар. И дарить, дарить и дарить, обещая самое звёздное небо в алмазах, которые с радостью повесит на вашу шею, прикрывая оставленные синяки.

И вы расцветёте, да. Поверите. И в бриллианты, и в любовь, и в каждую сказанную ложь. Потому что покажется — никто не полюбит меня так страстно и искренне! Он просто…

И дальше по тексту.

Такой период называется «медовый месяц». Но с каждым кругом он становится короче и короче, пока и вовсе не доходит до минимума, загоняя жертву под пресс агрессора.

Я не стала исключением.

Слуцкий никогда не скупился на ухаживания. Первое время я, как и любая святая наивность, воспринимала его выпады проявлением заботы.

Первый раз он меня ударил на нашей свадьбе. Естественно, как девочка, никогда не знающая подобного обращения, я рванула в ЗАГС моментально.

И, как святая невинность, купилась на миллиард покаяний. Поверила в помутнение рассудка, в перенапряжение. В то, что мир вокруг будет принадлежать мне. Что он боится потеряться меня настолько, что прекратил себя контролировать.

Я поверила, что ужас закончится и мы будем счастливы.

И ещё раз, через год.

И снова.

Потому что когда уходил тиран, появлялся романтичный и до безумия невероятно обожающий меня Женечка.

Наверное, в это я и влюбилось. Он кидал к моим ногам всё. Букеты с бриллиантами забивали образовавшуюся предательством Громова дыру, возвращая веру в мою собственную ценность, важность и желанность.

В «медовый месяц» Слуцкий возносил меня на седьмое небо.

Именно такой Слуцкий сейчас соглашается на любой мой каприз. И послушно даёт время Громову, сам того не подозревая.

Который, по-моему, что-то совсем передумал меня спасать!

Уже и местные приличные магазины обошла, и сирень воровать полезла. А его нет и нет. Ещё немного и рванём в деревню. Там из камер наблюдения дай бог одна километров за двадцать до, где-нибудь на трассе, под кладбищем.