И чем Слуцкий.

Молчим. В воздухе висит тяжёлый запах гари. Дымок ещё подрагивает над закатным горизонтом. Окрашенное в красный с фиолетовыми переливами небо навевает печальные ассоциации. Полыхало будь здоров. Даже щёки до сих пор покусывает от близости опасного жара. Вот и сейчас, лучи уходящего солнца ещё напоминают о себе нежными касаниями к лицу, но вечерний холод уже обнимает за плечи.

В груди разрастается тёплое чувство.

Ибо, к счастью, благодаря слаженным действиям односельчан, удалось спасти и соседние постройки, и дом баб Нюры. Пожарная машина приехала поздно, и Витька очень долго с кем-то ругался.

Виктор.

Также наверно?

Неуверенно кошусь на уставшего одноклассника. Чай в кружке возле резных перил давно остыл, а вокруг его головы пляшут в воздухе очухавшиеся к ночи комары. Виктор же сидит и смотрит куда-то сквозь пространство, прислонившись виском к деревянным столбикам, возле сирени.

Будто её аромат способен перебить гарь, которой Виктор за жизнь пропитался насквозь.

— А ты как здесь?

— М? — дёргает головой, сгоняя сосущего кровь на его виске комара.

Тушуюсь. Беря паузу, пристраиваю сервис на скатерть, на автомате поправляя получившийся натюрморт в красивую картинку.

«Прямо как твоя жизнь», — фыркает невзначай подсознание, отгоняя мысли. Ия назло ему беру и кладу прямо посреди стола огрызок яблока. Чтобы не бесило.

И понимаю, что даже оно здесь уместно. Уютно кутаюсь в плед и откидываюсь в кресле.

— В деревне нашей, — говорю тихо и получается мелодично, с любовью. — Я здесь у бабушки часто гостила, а тебя никогда не видела.

— Правильно. Недавно совсем дачу купил.

Киваю на автомате, подперев ладонью подбородок.

Внезапно решаю, что завтра, во чтобы то не стало, к бабушке на могилу схожу. Обязательно. Надеру сирени своей и отнесу ей охапку. Плевала я с высокой башни на Слуцкого. Никто меня в моём наряде не узнал. Вот так и пойду.

И Громова не спрошу.

Неуютно ёрзаю на стуле, ладони зудят, на губах пощипывает горечь.

Даже не приехал.

Разочарование колет шипами. Противно так, как когда за стебель непримечательный схватишься, а он обжигает. Смотришь, вроде и не крапива, и не колючка. Обычное какое-то растение. А ладонь жжёт.

Вот и Громов. Жжётся. Невидимыми колючками раздирает кожу. У него здесь дом чуть не сгорел, соседку едва не из огня достали, а он что? Ничего. Ни звонка, ни ответа.

Пока посторонние люди, между прочим, его дом спасают!

— Значит, соседи со Славкой?

Поспешно киваю. Нет, а что рассказывать? Подумаешь, когда у нас что было. Опять же, забегать вперёд по событиям не хочу. Не скажу же, что я хозяйка.

Виктор хрустит позвонками, разминая шею. Мощный звук получается. Ненароком скольжу взором по рукам, обтянутым красной клетчатой рубашкой.

Господи, где же ты их таких выращиваешь? Что за инкубатор? Даже страшно думать, что такими руками делать можно.

— Странно. Я думал, он выкупил дом.

— Разбираемся, — отвечаю пространственно, а затем добавляю искренне: — Спасибо тебе.

— Забей. Светляк, а ты, случайно, не этот, не астролог?

На последнем слове морщится и подозрительно приподнимает бровь. Понятно, куда там настоящим мужикам до дел Меркурия с Венерой. Их более земные вещи беспокоят.

— Любопытно, кто в таком виде расхаживает, кроме шарлатанов, — хмыкает в кулак, мигом теряя очарование.

— Стиль у меня, понятно? — зыркаю злобно, а Виктор тут же поспешно кивает.

— Несомненно. Ты только по дереву постучи и сплюнь, чтобы я видел, ладно?

Неловко улыбаемся.

— Пойду я. Заходи, если что.

— А Громову ничего не надо передать?

— Ему уже передали.

Подрываюсь с места, соображая, как корректно попросить задержаться Виктора, чтобы не навязываться.

— Вить!

Он оборачивается, а я застываю. Потому что не хочу, чтобы понял неправильно. Но и оставаться запросто одной, разгуливая целый день на улице, очень не хочется.

Ночь оживает. Солнце почти не красит горизонт, а на фоне отчётливо заводят свою песню сверчки. Громко и проникновенно. И через их стрекот отлично слышно, как совсем недалеко тянут какую-то красивую песню местные бабульки. Возможно, среди них та самая баб Нюра.

Я не замечаю, когда Виктор подаётся вперёд. Опешив, недоумённо моргаю, не зная, как реагировать. На стремительно приближающийся изумрудный взор.

— Жаров, тебе домой не пора? — рычит за спиной Виктора знакомый голос.

Громов, собственной персоной. Стоит под единственным на участке фонарём, жаром пышет, от которого несчастные комары дохнут и замертво падают.

Какая сирень с Громовым вырастит? Никакая. Аура у него, живодёрка.

Смотрит так, будто у меня на лбу штрихкод. Пикни и в глазах засветится: «Колбаса деловая, Громовская, пятьдесят два килограмма». А я не Громовская! И не Слуцкая! Своя собственная я.

Но кто меня спрашивал?

Возмущённо поправляю разнопёрую шаль на плечах. Надо было, чтобы Виктор хотя бы в щёчку чмокнул. А что? Громов здесь со своей Ленкой обжимается, а мне нельзя? Эх, жалко теперь даже, что Виктор не успел, что он там собирался, сделать.

От меня один поцелуй не убудет, а багровеющее от ревности лицо Громова — бесценно. Да, да. Есть вещи, которые ни купить, ни украсть. Мне ничто так морщины не разглаживало, как его налитые кровью глаза. Молодею с каждой секундой. Это бы чувство сцеживать и по банкам разливать — уф, озолотиться! Никакая слизь улитки азиатской центеллы рядом не ползала.

Мир без баб неуверенных в себе. Как я сейчас. Когда мне нос опускать, если здесь представитель тестостероновой маскулинности ладонью от жуков отмахивается и жмёт руку своему предполагаемому сопернику, а сам взгляда не сводит. Крепкого, забористого. Пробирает в мурашки. Струится пьянящим вином по венам, теплом разливается.

Поцелуй вспоминается сразу же. Яркий, острый, уверенный. Тело поскуливает, припоминая мурашками, где именно его губы и руки блуждали.

Остывшее было лицо вспыхивает. Отворачиваюсь, разглядывая кратеры на полной Луне. Красивая, пузатая. Сияет, прямо как мой штрихкод на лбу. Тот самый, ага.

— Как?

— Обошлось, — хмыкает Жаров. — У вас что?

— Работаем, — пространственно отвечает Громов.

То ли пожар так сказывается, то ли общий стресс. Но резко хочется, чтобы Жаров растворился. Я двадцать семь оправданий неявившемуся Громову, зачем придумываю стою? Чтобы потом одной на железных пружинах спать?

Баня снова на ум лезет.

То ли овуляция, то ли полнолуние. Голова кругом идёт, ноги подкашиваются. Не колени, а шарниры. Того и гляди на шпагат расползусь, не соберёшь.

А желудок предательски подаёт сигнал бедствия. Громкий, с отдачей и последующим эхом. Чтобы каждый в деревне знал, куда срочно тащить подношения.

Ошарашенно распахиваю рот и прижимаю ладони к истерично спазмирующему животу.

Тюленюшки, сиренюшки!

Ещё бы. Конечно, у меня галлюцинации! И слуховые, и предоргазменные. Организм от голода дохнет, вот и мерещится, словно в пьяном бреду.

Одним чаем сыт не будешь.

Растерянно оглядываюсь, пока мужчины умолкают и оба оборачивается на меня.

— А магазинчик у вас какой-нибудь есть? — смущённо царапаю носком землю.

Громов моргает снова и снова, а затем переглядывается с растерянным Виктором.

— Не ела? Целый день?

Смотрит, будто мне пять лет, а в голове вместо мозгов солома. У меня уважительная причина, между прочим! Я пожары здесь тушила!

— Ты сказал, никуда не выходить! — моментально перехожу в нападение, уперев в бока руки. А затем запоздало соображаю, что мы не одни. — В смысле, ну, что ключей там нет, оставлять дом незакрытым, — лепечу что попало и активно трясу ладонями, призывая Громова помочь и поддержать легенду.

Какой! Сначала погибли намёки, а после родился Громов. Истукан мойдодырный.