И на ней гордо восседает кот!

— Кыш! — шиплю на него, но тот лишь хитро щурится. — Кому сказала!

Судя по всему, не ему. В итоге, помогая себе коленом, сжимаю кучу вещей в объятиях. Кран открывается не с первого раза. Когда я красная и, порядком уставшая, смачиваю пальцы под струёй воды, кот, наконец, понимает намёк.

И спрыгивает на пол, смерив мня возмущённым взором.

— Сразу бы та…

— Мяу!

— Да что с тобой делать! — восклицаю, хныкая, и разворачиваюсь. — Ты же как-то зашёл, правда? Тебе прям обязательно нужна моя помощь для открывания двери?

— Мяу, — невозмутимо упирается мордочкой в косяк. — Мяу.

— Что б тебя! — со злости толкаю дверь.

И в нос вместе со сквозняком влетает густой запах гари.

— У дяди гори, у тёти гори, а у Ланочки — не гори! — с визгом вылетаю в коридор следом за чудовищем, облизывающим усища.

Самые страшные картины проносятся перед глазами.

«Он тебя выкуривает сейчас», — добивают всплывшие слова Громова.

Бр-р!

Трясу головой. С чего я взяла, что сразу Слуцкий? Он тоньше действует и эффективнее. Наверняка Громову там уже пояснили подробно внутрижопно, чья я жена и почему выселить меня светит ему звёздами, а не выселить — геморроем и недержанием сфинктера в старости.

Нет, здесь другое.

Проворонила свечу? Вспоминаю, как ветер колыхал пламя. Занавески. А я ещё, дура, и конверт прямо на столе оставила!

В комнату влетаю уверенная и осознавшая полноту собственной тупости.

Замираю в пороге. Дано: свеча на месте, конверт нетронут. Занавеска колышется, пламя задуто. А кот смотрит на меня со снисходительным смешком. Отлично вижу, как ржёт морда шерстяная и не скрывает. Демонстративно запрыгивает на стол и лапой ударяет по подсвечнику.

Смотрит на меня. Мол смотри, дура, как пожар делается.

— Но если не я, и не ты, тогда кто и где? — логично задаю вопрос зевающему коту.

Словно услышав мой возглас, с улицы раздаётся крик. Аж поджилки дрожат от него. И плохо моментально, будто моё последнее имущество в пепел обращается.

А кот смотрит. Внимательно. Затем с намёком поворачивается к окну.

— Нет, нет, нет, — отрицательно мотаю головой. — Приедут пожарные и разберутся. Не моё дело. Куда мне? Небезопасно. Не, не, не.

— Мяу.

— Да и чем я помогу, ты-то тоже? Мешаться там, стоять, глазеть?

А количество голосов увеличивается. Опять дежавю. Помню, как когда летом приезжала, вечно то сарай у кого-то сгорит, то баня. А то и того страшнее. И ни разу не было дня, чтобы бабушка не вышла.

Не принято так в деревне. Все идут. Кто водой, кто землёй, кто добрым словом.

— Громов, дома ты⁈ — смутно знакомый голос из-за калитки.

— Славка⁈

— Да на работу утопал, чай я видела.

Их хор там, что ли?

— А машина чья?

— Бабы евоной. Заявилась посередь ночи.

Громкость не добавляет. Чтобы я слышала.

— Теперь она Нюрке баню и подожгла!

— На кой леший ей Нюркина баня?

— А чей-то не выходит тады? На воре и шапка горит.

— Тёть Шур, баб Люсь. Давайте-ка к Нюре, я здесь сам разберусь?

Дальше что-то неразборчивое.

— Эй, красавица! Не бойся, я зайду быстро, ведра взять! — снова тот же знакомый голос.

Приоткрываю занавеску. Рослый, лохматый. По возрасту старше нас с Громовым выглядит. Седые пряди поблёскивают на солнце. Но когда он с размаху перескакивает забор, язык мой теряется где-то в районе желудка.

Клянусь, атлеты так не скачут.

Не смущаясь ничего, летит к дому и кидается к банному окну. Видимо, он в курсе, что оно единственное не открывается. И действует так быстро и умело. Даже думаю, что сейчас ужиком в узкую форточку и летит.

— Мяу! — прихожу в себя от многозначительного писка.

Точно же! Куда он такой пролезет.

— Стой! — выкрикиваю, распахнув раму. — К сирени беги!

Я тоже знаю, где ведра. И, спотыкаясь, лечу к входу, сгребая то, что нахожу. Вылетаю, громыхая пустыми вёдрами и едва не скатываюсь по ступеням.

— Говорят, встретить бабу с пустым ведром — к беде, — ошарашенно пялится на меня внезапный гость, пока я, чертыхаясь и матерясь, путаюсь в цветастых платках.

— А если их шесть, что говорят? — пыхчу, разбирая завалы.

К бане бросаемся вместе. Незнакомец перехватывает у меня ключи, пока я оглядываюсь в поисках пламени.

Оно оказывается неожиданно очень близко. И сердце предательски ноет. Соседи же. Свои. И стыдно сразу. Запыхавшись, утираю под платком пот.

— А если шланг из колодца кинуть?

— Кинули уже. Подавай давай, — командует быстро и уверенно, откручивая вентиль.

Снова ошарашенно оборачиваюсь. Полыхает не хило.

— Успеем? — кошусь вопросительно.

Он же молча наполняет ведра. Из-за рукавов закатанной клетчатой рубашки в глаз бросаются шрамы. Большие такие, жуткие, от огня, нет сомнений. И я внезапно всё понимаю. И скорость его, и реакцию, и возраст, отпечатавшийся на лице.

— Это не им надо, красавица. Громову баню, забор и крышу проливать будем, чтобы дальше не пошло. А колодец здесь пустой. Высоко, слишком, — куда-то в пустоту говорит он.

Внезапно представляю страшное. Что нет здесь Громова. Живёт он в квартирке своей с Ленкой и дочкой, не покупает мой дом. И друзья его мимо вот так не ходят. Здесь же от одной бани до другой рукой подать.

Вспыхнул бы и мой дом, и моя сирень. И ничего бы не осталось, если бы не Громов.

— Сейчас шланг перекинут. А баб Нюре новую баню поставим. Потом.

Да. Поставим. Почему-то мысль просто даётся. Сколько там сейчас стоит баня? Миллиона пол? Разве деньги?

Если бы можно было отдать их, чтобы бабушка жива была. Разве бы я пожалела?

Слуцкий резко букашкой кажется. Ненастоящей. Угрозой, типа роботов из будущего. Вот она, настоящая и жизнь, и угрозы, и переживания. А Слуцкий что? В нём и есть то той власти, что деньги.

Здесь другая власть, другие люди и другая земля. Поборемся.

— Поставим обязательно, — киваю уверенно и протягиваю вёдра.

Больше вопросов я не задаю. Радуюсь про себя, что и идею эту глупую с гримом придумала. Мало ли что цыганка в доме у Громова забыла?

— Подожди, — внезапно тормозит на мне свой травянистый взор незнакомец. — А я тебя нигде не видел?

— Сомневаюсь, — пищу, протягивая пустое ведро.

А он внезапно распахивает рот.

— Светка? Точно, твою мать, Светляк! — искренне радуется он и сгребает в медвежьи объятия. — Что за маскарада, честное слово? Мать родная не узнает. Ты помнишь меня?

Моргаю. Образ смутно толкается в памяти.

Э-э.

— Ладно, потом. Расскажешь, как тебя в эту дыру занесло. Давай, активнее, Светлячок, — подмигивает и толкает в плечо.

Интересно, а на этот случай, у Оленьки Бузовой песня найдётся?

— Ушёл в отпуск раз в жизни, и здесь работа догнала.

— Понимаю, — задумчиво вывожу пальчиками синие узоры на чашке.

Есть над чем зависнуть. Мой одноклассник, старательно выкручивающий мне косички всю младшую школу, дёргающий за юбку и промышляющий не самыми хорошими вещами в старших классах, внезапно не скатился, как ему пророчили добрые учителя, а превратился не просто в хорошего человека. В самого настоящего пожарного.

Чайная ложка осторожно звякает о край резного блюдца. Кошусь на Витьку, будто на мираж.

Спасатель.

Правда, спасатель. Во всём его существе видно. И в развороте плеч, и в тяжести во взгляде.

Трясу головой. Обалдеть можно.

Витька Жаров — пожарный.

Я бы быстрее поверила, что это он что-то сжёг. С другой стороны, с возрастом понимаешь, кто на самом деле творил дичь, а кто не знал, куда засунуть свою гиперактивность.

Если подумать, никогда он никого не обижал. А остальное больше слухи, чем подтверждённая информация. Компания их, конечно, парней в строгости держала. Но всё лучше, чем те издевательства, о которых там много пишут в новостях.