Я надеюсь.

— Ножки переломаешь, Светляк, — раздаётся бесцветно сбоку.

Вспомнишь солнышко, да? Едва удерживаюсь, чтобы не заорать от счастья.

Лишь пищу. Сначала от радости и облегчения, а затем от пронзившей икры боли. Потому что Слуцкий стискивает их чересчур яростно. От неожиданности выпускаю ветку из рук, и она пружинит назад, хлестнув мне по лицу.

Влажная полоса пощипывает под пальцами, пока я разглядываю сканирующих друг друга мужчин. Они испытывают друг друга взглядами. Если прошлая их встреча была похожа на хождение по льду, то сейчас на тротуаре перед забором парковой зоны ринг.

В синем углу.

— Громов.

В красном.

— Дочь мою верни, урод.

Стоп. Что-то новенькое. Распахиваю рот. Смотрю на одного, другого.

Немая сцена со сверчками. Моя челюсть падает так низко, что, по-моему, сталкивается с затылком Слуцкого. Слуцкий медленно опускает меня на землю, а я вопросительно смотрю то на него, то на Громова.

В груди щемит.

Неужели пострадала девочка?

Рита. Девочка, дата рождения которой скребёт драными кошками в сердце. Перед глазами ксерокопия её паспорта. Помню, как сейчас, слишком живы эмоции. Следом момент, когда Слуцкий наклоняется над разбросанными фотографиями и документами.

Да, я его не видела. Но отлично слышала скрип уже уставших суставов и половиц под его ботинками. Он сидел на корточках и разглядывал что-то.

Пальцы подрагивают. Кошусь на Слуцкого.

Неужели…

Сглатываю. Холод пробирает до костей.

У него идеальная память.

— Женя? — вырывается непроизвольно.

— Сдурела? — выплёвывает брезгливо. — Ты за кого меня принимаешь?

Ищу взглядом ответ в глазах бывшего мужа. Я понимаю, что он абьюзер и тиран. Но ребёнок… Нет, я предполагала, что он может использовать Риту, если потребуется, и боялась!

Но ведь не потребовалось.

Вижу полнейшее недоумение в расширенных зрачках. По-моему, искреннее. Подаюсь ближе. Только чтобы точно понять. Слуцкий никогда не лгал.

«Кроме как о дочери, верно?» — ехидно швыряет грязную тряпку мне в лицо подсознание.

Не верю. Неужели я столько лет прожила с монстром?

«Удивляет?»

Нет, понятно, но это же за гранью!

— Ребёнка моего верни, козёл, — резко наступает Громов, молнией разрубая ворох мыслей.

Да так, что меня сносит в сторону от летящих разрядов. Громов хватает Слуцкого за грудки до треска бежевого пальто. А затем, смачно, с чувством, от которого пальчики на ногах подгибаются, и припечатывает кулаком в лицо.

О, это неповторимое ощущение. Нет, я не люблю насилие. Но когда слышу хруст, понимаю, что придётся снова дать.

Есть у девочек эта точка невозврата. Когда её взмыленный мужик херачит обидчика. И резко «её» не кажется чужим. Будь то человек из плоти и крови, или диван, который она не может собрать самостоятельно. Или чурбак, по которому он ударяет топором и то разлетается в щепки.

Магия.

Передо мной кровавая бойня. С трудом к ней возвращаюсь, заставляя вынырнуть на грешную землю. Слуцкий изворачивается, даёт сдачи, и пока я фиксируюсь у забора, потасовка набирает обороты с каждой секундой.

— Мало увольнения⁈ — плюётся кровью Слуцкий, а на его светлой одежде растекаются багряные пятна. — Тебя даже дворником не возьмут!

Козёл! Осоловело смотрю на яростно дышащего Громова. Смеётся. Открыто, нагло. Каждым ха ударяя по клитору.

Что я там говорила про недотрах.

Извините. Дело не в нём. Просто на Громова я так реагирую даже в условиях кровавой бойни.

— С тобой, сука, в тюрьме поговорят так, что я от голода дохнуть с удовольствием буду!

Громов сильнее, моложе и злее. Но почему-то драка становится только громче. Добавляется звук и крики. Мне кажется, или он специально…

Придирчиво щурюсь.

Не кажется. Громов едва ли не нежно укладывает Слуцкого на асфальт.

Обеспокоенно кручусь. Силы кончились? Нужна помощь? Чего он добивается?

Особенно хорошо заметно сейчас. Когда Громов немного уступает, спокойно фильтрует кислород. Только первые удары хрипели от ярости.

Сейчас Громов просто гладит Слуцкого, собирая вокруг зрителей и показавшихся вдалеке охранников парка.

Они проталкиваются сквозь толпу и разнимают дерущихся под оханье и аханье.

— Что здесь происходит?

— Ваши документы, — одновременно произносит охрана и показавшийся следом сотрудник ППС.

Слуцкий встаёт едва ли не с торжеством на лице. Одёргивает нервно полы пальто, стряхивает налипшую на поблескивающую седину пыль. Его подбородок моментально летит вверх, демонстрируя, то здесь властитель мира.

— Я хочу написать заявление.

— Чистосердечное писать будешь, гнида, — дёргается вперёд Громов, но его едва ли не мизинцем удерживает охранник.

Осоловело моргаю. Господи. Слон и моська.

Да, Громов точно играет! Потому что и мальчик в форме, и я, в одинаковом шоке, как его пятьдесят два килограмма удерживают гору в сто двадцать минимум.

Полицейский же словно не замечает. Приподнимает фуражку, промачивает платком покрывшийся бисеринами пота лоб. Лишние килограммы, несмотря на юный возраст, кого угодно приведут в отдышке. И как он нормативы сдаёт?

Судя по покрасневшим щекам, он даже обсуждать инцидент на месте не собирается.

— В отделение разберётесь, — ожидаемо выдаёт патрульный.

— Он ребёнка у меня украл! — рявкает Громов, а мужчины застывают.

Охранник недоумённо смотрит на сомкнутые за спиной руки Громова, а затем беспомощно на меня.

Мне откуда знать?

Киваю, мол, держи крепче! Парнишка моментально возвращает на место и захват, и серьёзное лицо.

А по толпе проносится возмущённый гул.

— Ребёнка? — громко ахает покачивающая коляску молодая «бежевая» мама. Как её коляска, куртка и шапка не сливаются с дорожной пылью, ума не приложу.

— Ой, ужас. Маньяк теперь, — подхватывает другая, в огромной дутой куртке цвета фуксия, прикрыв ладонью рот.

Гул усиливается. Одни обсуждают разбитое лицо Слуцкого, другие — раздутые губы «розовой» мамы. И так у них талантливо получается подвязать всё к исчезновению ребёнка, что через несколько секунд уже я поглядываю на собственное отражение в тонированном стекле машины Слуцкого с подозрением.

Талантливый у нас народ.

— Разберёмся, — попугаем повторяет сотрудник ППС, лениво оглядываясь.

Господи, Громов. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Бдительные граждане прибывают неотвратимо, беря нашу компанию в круг.

— Хоть документы у них проверьте!

— Мало ли убегут!

— Смотрю, товарищи, смотрю, прекратите безобразие, — бубнит недовольно.

Его взгляд тормозит на Слуцком, а после на фото в его паспорте. Закончив изучать документы Слуцкого, с удивлением пялится на удостоверение Громова. Видимо, когда взял, не посмотрел, а сейчас кашляет и дёргает тугой ворот, явно не ожидающий такого поворота.

— Товарищ майор… — запинается.

Затем и вовсе распахивает глаза так, будто ему только что двадцать пятым кадром голую грудь показали. И следом краска отливает от лица. Равнодушия нет. Пухлые щёки деревенеют, а брови грозно сходятся на переносице патрульного.

И на улице будто немного темнеет.

— Подождите. Громова Маргарита Вячеславовна — ваша дочь? Утром ориентировка приходила.

Мы все вместе, не моргая, смотрим на Громова.

И он кивает.

Куча народа вокруг нас увеличивается в три раза.

Остатки смешков, что ещё перекатывались на задних рядах, испаряются. Даже ветер утекает, больше не призывая шуметь над нами кроны деревьев, а солнце убегает за пушистые облака. Температура падает, а я обнимаю себя плечи, полностью теряясь.

Так Громов всё придумал?

Или… Нет?

Я уже не понимаю, какой вариант ужаснее. Циничность и хладнокровие Громова. Или то, что я прожила целую жизнь с монстром.