Смотрю на Слуцкого. Он выглядит уязвлено. То ли оттого, что читает у меня на лице, то ли чувствует себя пойманным.

Меня тошнит. Мутит так, что перед глазами плывёт. Покачнувшись, опираюсь на влажные прутья спиной.

— Да кого вы слушаете? — устало цокает Слуцкий. — Любовник моей жены устроил истерику на ровном месте, пользуясь служебным положением. Которого, Громов, у тебя скоро не будет!

Как и всегда, мой бывший муж звучит уверенно. Голоса вокруг расходятся. За и против.

Толпа гудит, обращаясь роем пчёл, громче и громче.

— А чем докажешь⁈

— Граждане, расходимся, ничего интересного, — размахивает руками второй подоспевший сотрудник ППС. Я с затылка признаю в нём Павлика, нашего вчерашнего водителя.

У Павлика из рук вылетает ориентировка. Прямо в гущу толпы.

Стреляю взглядом в Громова. В ярости стискиваю прутья.

Не надо быть великим учёным, чтобы понимать: на ориентировки Ритино лицо.

— Правда, майор! С чего на него-то думаешь? — снова доносится из толпы.

— Он ко мне в дом вчера влез, соседи видели! — повышает голос Громов под нетерпеливое дрожание толпы. — После у меня пропали фотографии дочки и ксерокопия её паспорта. Вечером Рита не пришла ночевать. Я подумал, что осталась у матери, но утром позвонила бывшая жена, и всё вскрылось.

Слуцкий тронулся? Ушам своим не верю.

Но больно складно получается. И я помню, что в конверте что-то было. И как Лена утром заходила, помню. Видимо, и предупреждала Славу о том, что дочка у него останется. А он задержался с пожаром и мной, и, похоже, дни перепутал.

Какой ужас.

Слава ещё утром с телефона не слезал. В ужасе прикладываю ладони ко рту.

Мамочки.

— Люди добрые, что это делается!

— Мама дорогая.

— Как страшно жить.

— Средь бела дня детей воруют!

— Граждане, сохраняйте спокойствие! — серьёзно выкрикивает сотрудник ППС, а сам взволнованно выдыхает, и уже медленнее добавляет: — Гражданин Слуцкий, нам бы как-то сейчас опровергнуть, а то до отделения не доедем. Всех дружно на вилы поднимут. У нас здесь ОМОНа нет, сами не разгоним.

— Да я в вашем зажопинске первый раз…

— Не первый! — выкрикиваю, перебивая его, а Слуцкий давится и смотрит, выпучив глаза, будто не верит в моё предательство. — У него любовница здесь живёт! И дочка. Маленькая! Он её украсть хотел, сам мне говорил!

— И ты маразмом заразилась, — ошарашенно распахивает рот Слуцкий, бледнея на глазах.

Сомневаюсь. Сильно сомневаюсь.

— Я подтвердить могу! — узна́ю по татуированной руке Миху. — Дочка этого мужчины мне сама сказала, что папа её заберёт. Я вчера их с матерью до дома подвозил.

— Да на, на! — швыряет ключи от машины Слуцкий. — Смотрите! У меня здесь никакого имущества, кроме машины, нет! Вот она! Открывайте и смотрите! Чёрт с вами, я сам открою!

Автомобиль красиво переливается габаритами. Щёлкает замок. Окна и двери распахиваются, а следом плавно поднимается крышка багажника… Демонстрируя лежащую со связанными руками девочку четырнадцати лет.

Которой совершенно точно там не было буквально час назад.

Отлично помню, как мы выходим из торгового центра. Грузим в багажник пакеты, которых прямо сейчас там нет.

Охренеть.

Слуцкому подкинули… Ребёнка. Кашляю, давясь слюной от ужаса.

«Громов, ты больной ублюдок», — молча посылаю в висок Славы, пока Слуцкий в ужасе осознаёт увиденное.

Снимки. Камеры. Видео. Всё массово летит в интернет. И то, как Маргарита Громова виснет на шее у отца, вытирая Оскароносные слёзы.

Что я там говорила про мой талант?

Нет.

Девочка даёт мне фору.

Хотя нет. Наверняка ей и правда было страшно. Тонкие плечи трясутся, пока патрульный кому-то набирает.

— Я засужу тебя, Громов! Я тебя уничтожу! — орёт раскрасневшийся Слуцкий, пока его с трудом скручивают и уводят под шум толпы.

Уничтожит. Я знаю. Адвокаты Слуцкого опровергнут все двадцать тысяч раз. Против всей этой аферы такое количество собирается доказательств, что он окажется на свободе буквально… Минут через тридцать. Ну, может быть час.

Потому что его адвокат скажет ему молчать, пока не приедет сам. Добраться из Москвы потребуется время.

Не мог же Громов не понимать этого? Всё шито белыми нитками, всё!

А, значить, цель мероприятия какая-то другая.

Когда суматоха заканчивается, я на автомате гружусь в какой-то седан. За рулём Миха, спереди с ним — Павлик. Перед нами и за спиной воют сирены, а я сижу, в шоке растирая виски.

— Папа, вау! Пап, это пушка, пап! — пищит восторженный ребёнок, подпрыгивая на месте.

Она ненароком задевает меня, вынуждая прижаться ближе к окну. Громов же, поглощённый своими мыслями, вообще ничего не замечает.

И по-моему, он зол.

— Пушка, пушка. Сначала папу точно уволят, потом лишат родительских прав, следом посадят, возможно, убьют, а потом вернётся твоя мама и сделает из меня фарш. А тебе пушка, — вздыхает Громов, обнимая дочь за плечи. — Миха, ты следом пойдёшь!

Зло пинает водительское сиденье, а Миха чиркает балаклавой потолок.

— Ты просил чё-то по-быстрому, — зыркает недовольно в зеркало заднего вида. Я организовал.

— Я просил с дочкой посидеть, — шикает Громов, — А не запихивать её в багажник Слуцкому!

Как интересно. Перевожу взгляд с одного заговорщика на другого. Судя по всему, банда, Маргарита и Миха не дают Громову покоя.

— Па, ну круто же, — пинает Громова в плечо Рита, а затем, ревниво сверкнув глазами в мою сторону, обнимает его за руку и ластится кошечкой. — Я сама придумала.

— Я не сомневаюсь, — строго, продолжая её поглаживать. — Чем вас не устроили фотки с документами?

— Ой, блядь, Громов, нет таких заебистых ментов, как ты, — шикает Павлик. — Ориентировку то на колене напечатал, и то пока в морду не сунул Денису, хоть бы хер.

— Это не повод рисковать жизнью моего ребёнка. Я её в багажнике увидел и охуел! Совсем больные?

— Зато правдоподобно, — пищит Рита. — Ну па…

— Город оцеплен, никуда бы они не уехали, — добавляет Миха. — Слуцкого бы в решето превратили. Хорош ныть. Королева, ты там уже звонишь?

Куда? Смотрю на выплёвывающего в окно бычок Миху, а затем растерянно на телефон.

Похоже, куда-то и правда собиралась.

— Пап, я честное слово, больше никогда не буду курить, пап.

— Про это и сгоревшую баню мы поговорим после.

Рита обиженно фыркает. Замолкает, видимо, перебирая варианты на смягчение отца. Я старательно не отсвечиваю.

Чувствую себя максимально лишней и крайней во всём. Теперь у этой милой компании проблемы. Настоящие и очень серьёзные. Потому что они вступились за меня.

Мне больно, неуютно и крайне одиноко в набитой битком людьми машине.

— Па, ну я же молодец? Он же плохой человек. А я его поймала. Круто же было?

Острый осколок впивается глубже, пока я улыбаюсь от умиления.

Громов — хороший отец. Долбанутый, явно. Но классный.

— Конечно, круто, — теребит её по волосам, и ловит мой взгляд.

Его кадык дёргается.

Я не могу скрыть печаль.

Рита — чудесная девочка. Прекрасная. Она замечательная и очень похожа на своего папу. И я рада, что она у него есть.

Но мне очень хочется плакать, соприкасаясь с ней рукавами куртки.

— Рит, познакомься, это Света. Она моя, — осекается, когда я качаю головой, а затем недоумённо хмурится. И дополняет под внимательным взором дочери. — Со мной живёт.

— Временно, — добиваю необходимые знаки препинаний в конце, а затем поспешно перемещаю взор на царапающую меня каждой ресничкой Риту. — Спасибо тебе большое. Ты очень смелая девочка.

— Зато ты трусиха, — показывает мне внезапно язык и мигом жмётся к отцу.

— Рита!

— Да что я?

— Извинись.

Закатывает глаза.

— Извините. Можете жить, раз надо, — бубнит, а Громов шумно выдыхает, закрывая глаза. — Только недолго.