Или бедра, что предательски дрожат, когда Громов сжимает мою задницу и едва не насаживает на вздыбленную ширинку, нисколько не смущаясь одежды.

А я то кремень.

Только голову немного кружит от вязкого, словно спелая хурма, поцелуя. Как во время магнитных бурь, сжимает виски. Распрыскивает ленивую слабость по телу, периодически простреливая и выгибая дугой навстречу коварному завоевателю.

Толчок, скрип половиц и машина времени хрустит под треск стекла под подошвами Громова. Нет пятнадцати лет, как ветром сдуло. Теплым, с запахом свежескошенной травы, сена и зеленых пока еще яблок. И мы, как и тогда, прячемся в пристройке. Только вместо верстака у меня под задницей — буфет.

Нет, я все еще не сдаюсь. Просто между ног — кипяток, в глотке — мятная жвачка. Она намертво перекрывает способность к вразумительной речи, когда бесконечный поцелуй прерывается и губы Громова нагло ползут по шее ниже, исследуя захваченные владения.

Ремень ударяет по обнаженным под платьем бедрам, наглая ладонь ползет по влажному перешейку, стискивая ткань вместе с нежной плотью до северного сияния перед глазами.

Только рот распахиваю, как выброшенная на берег рыба, когда мои разметавшиеся по спине и плечам волосы нагло сгребают в горсть и тянут, открывая доступ к шее и откровенному весеннему декольте.

Не такому откровенному, как у Ленки, конечно…

Прожитые годы — не ночной горшок. В унитаз не сольешь.

А гордость не проглотишь.

И поломанные, но собранные заново ментальные кости мигом ноют на погоду. Конец магнитной буре, Громов.

Пора на землю.

Мой ураган продолжает еще долбится в закрытые уже ставни, рискуя под треск ширинки оставить меня без трусов и последней воли. Но вместо послушного населения, к нему выходят бабы с вилами.

Упираюсь ладонями в грудь, уворачиваюсь от поцелуев и поспешно дергаю ногами, подсознательно пытаясь защититься. Краем глаза захватываю кусок обнажившегося торса, по которому дорожка волос уходит в распахнутые джинсы со сдвинутой резинкой боксеров.

Отворачиваюсь под противоречивый гул под ребрами. Еще слышу, как Громов упирается носом в висок и дышит жадно, будто так меня высосет.

Секунда на разных полюсах.

И он отстраняется.

Как-то сразу находится и стыд, и совесть. И обида с непониманием.

Глупо все. И тогда было глупо. И сейчас тем более.

Просто после явления козла Слуцкого резко захотелось вспомнить, что на свете есть другие мужики.

Подбираю опавшие на плечах лямки платья. Неловко сползаю с пошатнувшегося буфета. Он скрипит слишком громко. Невольно вжимаю голову в плечи, а затем беспорядочно оглядываюсь. Будто где-то среди деревяшек и осколков может валяться волшебный ключик. Его вставить в замок и отмотать назад.

До подвала.

Чтобы потише стала музыкальная шкатулка из наших сожалений.

Натыкаюсь на прямой, как арматура, взор Громова. И фонит резко чем-то острым. Как шампур под ребра врезается. Равновесия ноль. Дунет, рассыплюсь.

Внезапно крепкие ладони сжимают плечи, а затем мое лицо упирается в размеренно поднимающуюся грудь. И что-то лопается. Покрывается трещинами. Ниточки дергаются и обессиленные запястья взлетают вверх. Я обвиваю Громова руками в ответ.

Стоим, обнявшись, пока земля под ногами не перестает вибрировать.

— Успокоилась?

Киваю.

— Ты куда смотрела, когда за гала ползающего замуж выходила?

— А, это я еще виновата? — возмущенно выпаливаю, задрав подбородок.

— То есть по гаду ползающему отрицаний нет?

Отхожу к окну. Взгляд намертво прикипает к точке, где стоял знакомый автомобиль. Молчу. Что говорить? Слуцкий на десять лет старше меня. Влюбилась в него без памяти. Оторвало клапана. А когда уже суть поняла, поздно оказалось. Дальше решила максимум получить из ситуации.

И получила. Максимум. И пользы, и увечий.

— Он таким не был, — бурчу, защищая не Слуцкого.

Себя. Наивную девочку с разбитым сердцем, которой показалось, что она нашла новую любовь.

— Прямое попадание, — грозно дребезжит на задворках голос Громова, а я понимаю, что это неправильно. — Он тебя бьёт?

Наверное же их учат хладнокровию? Ибо когда кто-то рядом молнии откидывает, сложно решаться на откровения. А мне надо.

Потому что теперь без помощи Громова, я не смоюсь.

— Мы разводимся, адвокат занимается документами. Это уже неважно, — чеканю привычно, колупая ободранную деревянную раму. — Я просто хотела спрятаться здесь и переждать процесс. А теперь оказалась в ловушке.

— Светляк, какая же ты…

Вибрация моего телефона прерывает Громова.

Мы оба, как по команде, оборачиваемся на светящийся экран, пока аппарат ползет к краю буфета.

Неизвестный номер.

Похоже, «без дел» у меня только Демьян, когда говорил, что стоит оставаться на месте.

— Сбрендил? Я здесь не останусь! — бегом кидаю вещи в чемодан. — Он меня вынюхал! Козел. Нет, ты видел⁈ — трясу в воздухе вырубленным телефоном. — По номеру меня пробил!

— Он тебя выкуривает сейчас, — Громов зевает широко, прикрыв мощной ладонью рот, а циферблат его часов бликует мне прямо в глаз. — Успешно вполне.

— Плевать. Мне нужна фора, — заявляю спокойно и решительно. — Дождусь, как стемнеет, и огородами на электричку…

— Где он тебя и ждет, — перебивает лениво.

— … Или на попутке…

— Где вариантов развития интересных событий еще больше, — вновь врывается в мой поток, а я обиженно дуюсь. — Решила добавить мне работы по поиску твоего бренного тельца?

— Твое предложение еще тупее, — буркаю и, подумав, падаю задницей на крышку чемодана.

Скрещиваю под грудью руки и оглядываюсь, будто, как в фильмах ужасов про зомби, с потолка обрушатся бронированные металлические листы и спасут меня от пробивающегося внутрь Слуцкого.

Дурная мысль влетает в голову вместе со скрипом двинувшейся от порыва ветра маленькой форточки.

Вдруг Громов прав?

Так-то не шутки. Взлом с проникновением. Одно дело мимо шел и до хозяев не докричался, а дверь открыта.

Другое — минимум три замка вскрыть.

Здесь не получится тыкать в меня пальцем и снисходительно пожимать плечами, мол жена чудит. Дом чужой, люди вокруг другие. Это не у нас, здесь каждая собака меня знает и Громова, а не его.

Понятно, что Слуцкого никакая дверь не тормознет.

— Здесь ты, как минимум под моей защитой.

Уф, почему так сладко звучит? Мед в ушах застревает и на волосы липнет. Верчу головой, смахивая приятную негу.

Еще не хватало. Не цветочек я, опылять меня здесь надумал, шершень недоделанный.

Была я уже под защитой, ага. Спасибо.

— Громов, ты — мент. А значит до тебя, в случае чего, ни докричаться, ни дозвониться. Уже не говоря о том, что скорее всего прямо сегодня ты получишь ценное указание гостью свою скорее выпроводить, пока погоны не обмельчали.

Звездопад во взрослой жизни — штука малоприятная и в случае со Слуцким, гарантированная.

Руки опускаются.

— Значит, поступаем так, — хрустит шеей и вновь зевает Громов, а я невольно думаю, что спать на раскладушке его туше явно дискомфортно. — Во-первых, скинь мне данные твоего адвоката.

— Зачем?

— По твоим словам, он единственный знал, куда ты поехала.

— Ой, Демьян? Я тебя умоляю. Он работает за процент, который я отсужу в случа развода, — смотрю снисходительно, но Громов и не думает смиряться. Наоборот, кажется еще больше. Совершенно ни под какое место не загоняется. — Он даже адреса не знает!

— Как не знает? — обращается хитрющей лисой Громов, пока я давлюсь возмущением. — Разве ты не успела накидать ему гору фотографий с документами?

— ОЙ, да Слуцкий не успел бы так быстро добраться из Москвы, — давлюсь под победоносный смешок. — Я отказываюсь говорить без своего адвоката.

— Я твой единственный адвокат сейчас.

— Ага. Хорош, защитник. Сам про документы вынюхиваешь. Пользуешься слабой беззащитной женщиной, — бубню обижено и царапаю ногтем глянцевый черный саркофаг под жопкой.