— Рита, это взрослые сами решат, — одёргивает её Громов.

— Я не задержусь, — говорю в противовес ему, а затем поспешно забиваю эфир, чтобы не выдерживать тяжелый взгляд. — Так, кому я должна звонить, кроме горы адвокатов? Вмой план и моё участие в нём меня кто-нибудь посвятит?

— Лика, детка, у нас всё в полном порядке! — нелепо хихикаю в нагревшуюся трубку, размазывая чайной ложечкой варенье по розетке. — Ты же знаешь Женю. Сплошной медовый месяц.

— Конечно, — трещит она из миллиарда моих «подруг», слетевшихся на запах свежей сенсации. — Конечно. Просто фотографии настолько убедительные.

— Солнце, неужели я для подарка любимому мужу найму какой-то ширпотреб с улицы? Профессиональные драматические актёры. Бюджет больше, чем у «Сосны 11», ну.

— А ставил…

— Марик Оганисян, — в очередной раз повторяю фамилию известного режиссёра под стоны зависти по другую сторону трубки. — Жень, Лика не верит. Скажи ей.

Ставлю телефон на громкую и кладу посреди стола. Демьян, замешкавшись, поспешно отодвигает в сторону документы, а Альберт, адвокат Слуцкого, поправляет букет сирени, дабы тот закрыл ему солнце.

— Привет, лучшая змеина моей куколки, — улыбается Слуцкий, склонившись на телефоне, а сам испепеляет меня взором, пропитанным чернейшей ненавистью. — Сразу скажи, что твой старый хрыч свернулся от зависти.

— Бли-и-и-ин, Слуцкие, вы просто! — пищит, переходя на ультразвук, а Слуцкий брезгливо морщится. — А Марик мне сделает? Пожалуйста.

— Марик гений, он не повторяется, — дую на кружку с чаем и довольно причмокиваю, наслаждаясь поскрипыванием кресла-качалки. — Всё, поезд ушёл.

— Ты у меня такая выдумщица, — скрипит зубами Слуцкий.

— Мур-мур-мур, котик, всё для моего нежного и любящего, — пускаю яд в ответ.

Больше для видимости.

Потому что благодаря небольшой афере Громова и его команды, я свободна! План, похожий больше на безумие, чем на здравый смысл, сработал как по нотам.

На самом деле, естественно, никакой ориентировки на Риту не было, и заявление о пропаже дочери Громов не писал. Да, Слуцкого задержал настоящий полицейский, но в отделение его уже никто не повёл.

Разговаривал со Слуцким Громов. В машине, не очень долго, но продуктивно. Вышли крайне недовольные и злые оба. Громов куда-то исчез вместе с Ритой, оставив меня со Слуцким и командой.

Но это уже было неважно.

Я освободилась.

Единственной целью плана Громова было создать шумиху в сетях, которую без меня обнулить невозможно. Не оправдать, а обнулить.

Перед народом. Именно перед людьми, а также перед своими очень влиятельными покровителями, Слуцкому жизненно необходимо быть чистым накануне выборов. Невольно согласна с Михой. Пожалуй, для подобного эффекта, не спасли бы ни подброшенные наркотики, ни фотографии. Даже подозрение в том, в чём его обвинил единогласно весь интернет, — крах для карьеры.

Слуцкий давно в политике. Именно поэтому я нигде не могла от него укрыться. И именно поэтому на меня записано не только моё имущество.

Выбор перед ним стоял очевидный. Топить меня, Громова и всех участников, при этом подтверждая на один процент, что такие подозрения в его сторону были.

Или я вешаю пост о розыгрыше в качестве подарка на нашу годовщину, объясняю всем и каждому, что мы идеальная семья, и передаю ему все его имущество, оформленное на меня, добровольно, оставляя за собой только свою часть.

Естественно, рисковать своей карьерой Слуцкий не стал даже на один процент, хотя подозрения у меня были.

Я ждала подвоха каждую секунду, пока мы сидели у меня на веранде, в полной тишине, в ожидании адвокатов с новым вариантом брачного договора и всем комплектом необходимых документов.

Но, нет.

— Я любил тебя больше всего.

— А продал за мизерную вероятность проигрыша, — хмыкаю, выводя очередную подпись на замысловатом документе. — Не знаешь ты, Слуцкий, что такое любовь. Такой взрослый дяденька, а такой несчастный.

Юридически мы останемся официально женаты ещё три года — это его гарантии. До момента развода имущество останется оформленным на меня — это мои гарантии.

Мы подписываем гору всего. К концу рука трясётся, а пальцы болят с непривычки. Демьян и Альберт пожимают друг другу руки. Мой адвокат складывает в портфель документы, а бывший муж поднимается с места и молча отправляется к выходу.

Ни слова.

— Хорошо у вас здесь, — причмокивает Демьян, наблюдая за тем, как дневное солнце подсвечивает ароматные соцветия сирени.

— Хорошо, — киваю, довольно подставляя лицо ласковым лучам. — Что ему грозит, если он нарушит хоть один пункт из всего этого безобразия?

— Не нарушит, Лана Романовна. Поверьте моему опыту, — цокает и поднимается с места. — Вы победили. Можете делать всё, что вам угодно. В рамках установленных пунктов, естественно.

Естественно. И по этим же пунктам завтра, я должна вернуться в Москву, дабы продолжить жить на нашей рублёвской даче, принадлежащей мне, пока Слуцкий займёт квартиру, принадлежащую ему.

— Тогда извините, Демьян. Но я тороплюсь.

— И куда же, позвольте полюбопытствовать.

Сирень шелестит, вызывая улыбку.

— К бабушке, — отвечаю, а он скромно улыбается.

— Не смею задерживать, Лана Романовна. Звоните.

Вещи я собираю, широко распахнув окна. Потому что больно красиво поют бабушки соседки. И не хочу я сейчас слушать никакую Олечку Бузову.

Мне больше немало половин. Мне много.

Сиреневого запаха, что пропитывает ещё тёплый от лучей дом. Души, с которой замки сорвали. Сердца, которое никак под рёбрами не помещается. Потому что оно пропитано домом.

И разбухает, как губка.

Оно так стучит и трепещет в каждом миллиметре родной земли, что оторвать, как от себя кусок отпилить.

Бабушки поют.

И-и я подпеваю.

Пока без слов, чисто мотив. Но где-то и строчки на подкорке всплывают. Откуда бы знать, да? Но нет. Ветер окошком скрипит, занавеска приподнимается. Ещё немного, чуть-чуть. И покажутся слова.

Через искристую мелодию пробивается шаги, которые я выучила так быстро.

Хотя скорее никогда не забывала.

— Смотри — а, выжил. Думала из тебя теперь только котлеты делать, — хмыкаю, бережно сворачивая в чемодан «цыганские» платки, и добавляю сверху книгу, с крепко зажатой между страниц веточкой сирени.

— Ты тоже, — запинается. — Развиваешься. Ради разнообразия встречаешь меня одетой.

Глотаю колючий ком. Шутки не идут. Чиркаем огнивом, а только искры и получаются. Сгорели наши деревянные щиты, а остатки водой залило.

Не выходит у нас. Не о серьёзном поговорит, не посмеяться.

Я сижу на полу вместе со своими толком и неразобранными чемоданами. Они блестят поцарапанными боками, выплёвывая наружу тонны спрессованной одежды.

Перебираю, распихивая максимум того, что ещё три года сохранит воспоминания мне об этом месте.

О доме, от которого через три года не останется и следа.

Потому что это дом Громова, а не мой.

Заталкиваю фотографию в рамочке, подушку, вышитую бабушкой. Будь у меня чемодан побольше, я бы утащила весь дом. С землёй. И деревней. И чтобы там были все.

Как назло, не влезает. То один угол, то другой торчит из-за молнии. Сажусь сверху на чемодан, но безуспешно. Наконец, сдавшись, опускаюсь на пол и прижимаю подушку к груди. Будто кто-то сейчас отберёт.

А я не согласна. Я воевать за неё готова. Потому что ничего дороже моей подушки нет.

Да. Решительно вышвыриваю тряпьё, освобождая место.

Половицы скрипят, а следом лязгает металлическими пружинами кровать. Душно сразу. Перебор содержания Громова на квадратный метр помещения.

Слабею сразу. Потому что сила, которую Громов даёт, только без него действует. А рядом с ним я девочка сопливая. Того и гляди разревусь, на шею кинусь.

— Громов, — зло отшвыриваю какой-то безумно дорогущий кардиган. — Не сиди над душой, без тебя тошно.