Ржёт, пока я яростно окукливаюсь при помощи одеяла, оказавшись к нему спиной.

— Ты схомячила по пути четыре булки.

— Они в стресс рассосались! — лягаюсь возмущённо, пока его тяжёлая цепочка прохладной змейкой касается моей щеки.

Честно говоря, я даже и не помню, чтобы ела. Слишком бешеный день выдался. Второй подряд. И сегодняшний не обещал быть легче.

Хотя бы потому что ночь растворилась, а очень взрослые мы не просто поражались, что само по себе такое, но ещё и не предохранялись.

И судя по пряному запаху спермы в воздухе и липким бёдрам, это мы тоже вчера очень по-взрослому решили. В одно Громовское хлебало.

— Микроволновка есть. Но ты же её скорее сожжёшь, чем еду в неё засунешь?

— Ещё мне чужих кишечных палочек в качестве вкусовых добавок не хватало, — бубню из своего кокона, а следом с любопытством вытаскиваю нос. — Холодное съем, а чашки кипятком обдай.

У Громова звонит телефон. Он хватает аппарат, натягивает джинсы на голое тело и, приложив тот к уху, сжимает в зубах сигарету и исчезает на балконе. Воспользовавшись свободой, испаряюсь в душе. На этот раз проверяю, что дверь закрылась.

Не готова я сейчас к незваным гостям.

К тому моменту, когда грозовой тучей возвращается Громов, я успеваю и закончить свой нехитрый утренний туалет, и, свежая, одетая и внезапно, довольная, позавтракать. И это без своего набора бесконечных кремов, бадов и прочего. Нет, конечно, кожа в мои чуть-чуть годиков спасибо не скажет, поэтому как только доберусь до чемодана — маска на ебало, фейсфитнеса, лимфодренаж и стояние на гвоздях с последующим детоксом от неправильных углеводов.

Но сейчас мне вкусно, ярко и свежо.

Вот он что, мойдодыр животворящий делает.

— Наконец-то, ты, грязнуля, мойдодыру угодил, — пропеваю выплывшую из памяти строчку, с удовольствием отхлёбывая остатки чая.

— Чего?

— А, так, — отмахиваюсь и, как заряженный на подвиги боец, подпрыгиваю и вытягиваюсь по стойке смирно. Затем прижимаю одну ладонь к голове, имитируя берет, и прикладываю под воображаемый козырёк другую. — Товарищ майор! Слуцкая к исполнению приказа готова! — чеканю.

— Чай наведи, боец, — цыкает недовольно, а я разочарованно вздыхаю.

— Блин, ну Громов, — обиженно пинаю его в плечо, пока он настойчиво ищет что-то в телефоне. — Какой у нас план? Я же знаю, что он есть. Ну, расскажи мне.

— Сахар, кипяток, пакетик. Выполнять, — многозначительно дёргает бровями, а затем снова прижимает к уху телефон. — Здорово, это Громов. Узнал?

И снова растворяется на балконе, закуривая новую сигарету прямо под табличкой с перечёркнутой сигаретой.

Что за неуважение к закону?

— Бу-бу-бу, — бурчу, нарочито громко стуча ложкой по краям чашки. — Какие мы важные. Ничего, что речь о моей жизни, вообще-то?

— А ты ей херово распоряжаешься, женщина, — ехидно раздаётся у меня над головой, а я подпрыгиваю.

— Громов!

Он выхватывает кружку у меня из-под носа, обжигая кипятком пальцы, но даже не вздрагивает. Отпивает смачно парящую жидкость, а я вновь чувствую, как в глубине живота просыпается нечто первобытное.

Мамонты, саблезубые тигры, очаги.

Невозможно с Громовым думать, как современная женщина! Какая здесь современная, если в голове ничего, кроме инстинкта выживания и размножения? При чём первый активно преобладает над вторым!

Особенно когда тёплые губы смачно влетают в мои, на миг сминая их, а затем исчезают, заставляя немо хватать воздух.

— Громов! А ты немного…

— Всё, Светляк, не отсвечивай, — отмахивается, залпом допивая чашку. — Пять минут и валим отсюда.

Ещё бы знать, куда.

Эх, сирень моя сирень. Пока Громов исчезает за дверью душа, я печально кошусь в окно. Там, во дворе, стоит такая же, развалистая и ароматная. Обнимаю себя за плечи и дёргаю повязанный банданой платок.

— Ты знала, что он меня не бросит, да? — шмыгаю носом, а широкие ветки успокаивающе шелестят под налетевшим ветром. — Ещё, наверное, и наказала ему. Потому он меня и не выгнал, да? Сначала перед тобой неудобно было, потому что обещал. Потом чувство вины сожрало. Какая же ты умная у меня, ба. Всё поняла, всё разгадала.

Внезапная мысль.

Какая, к чёрту, здесь горничная? В гостинице, куда все едут за несупружуским досугом, они не заходят даже без табличек. И почему она не закрыла дверь? Ещё и возилась полчаса с замком.

— Я дура.

Осознание наваливается кипящей волной. Срываюсь с места, но поздно. Мой крик тонет в знакомой ладони, воняющей какой-то дрянью.

— Ещё какая, любовь моя, — шелестит змеиным шипением у меня на виске, пока я беспомощно брыкаюсь и пищу, напитываясь ядовитыми парами, скованная в отравляющих меня объятиях. — Ну тише, тише. Хватит. Потихоньку, милая, я же не хочу делать тебе больно. Сейчас немножко поспишь и будешь дома…

Когда я моргаю последний раз, прежде чем окончательно вырубиться, перед моими глазами улыбается бабушка, сидя под раскидистой сиренью, а вокруг неё бегают наши с Громовым дети.

— Соня-я, просыпайся, — похлопывает меня по щекам, а я расфокусировано кручу головой. Заметив профиль Слуцкого за рулём, морщусь и хнычу, отворачиваясь, но он стискивает до боли подбородок, пока я отчаянно кручусь. — Лана, прекращай.

— Отпусти меня, — пищу, пьяно смаргивая налипшие на ресницы слёзы.

С трудом понимаю, что мы движемся. Машина Слуцкого. Легко её узнаю по бежевой алькантаре и по обманчиво тёплому древесному аромату.

Мой подарок ему на юбилей в то время, когда я ещё верила, что у нас получится, а у моего Жени просто тяжёлый период. Слишком высокие ставки, должности, деньги, которых не счесть.

— Приходи в себя.

Сознание проясняется, но легче не становится. От жуткой правды обидно.

Если ты Слуцкий, можно просто взять и забрать посреди дня кого угодна и когда угодно.

Выглядываю в окно и с удивлением отмечаю, что мы ещё в городе. То ли Слуцкий заезжал куда-то, то ли сознание я потеряла больше от отсутствия кислорода, чем от странного вещества. Тру виски и выпрямляюсь на пассажирском сидении, глядя перед собой.

Можно, конечно, дёрнуть дверь, вывалиться наружу, как в фильме, и красиво пробежать пару поворотов. Слуцкий даже напрягаться не будет.

Попросить пописать на заправке — тоже бред.

Нет, мне нужна пауза посерьёзнее.

— Ничего рассказать мне не хочешь? — стреляет злым взором в зеркало заднего вида, когда я выпрямляюсь на кресле.

Чувствую себя, как сапёр в кино. Красный или синий.

Как сказал какой-то комик, знайте — если в бомбе провода разноцветные, значит, их собирала девятилетняя девочка.

На самом деле без разницы, какой резать. Никогда не угадаешь, какой запитан.

— Я? — усмехаюсь и, неожиданно для себя, перегибаюсь через подлокотник между нами. — Слуцкий, а ты в себе вообще, нет? Ты мне, блядь, ничего не хочешь объяснить?

— Не я подал на развод.

— Ты изменяешь мне, Слуцкий! У тебя ре-бе-нок!

Из меня клоками выходит всё, что копилось пятнадцать лет… Не к нему. Перед глазами Лена с её декольте, девочка Рита, похожая на Громова. Ревность, боль и ярость летят с каждым словом в удивлённо приподнявшего бровь Слуцкого.

И вдруг он становится совершенно нестрашным.

— Ты устроила цирк с разводом из-за этой ерунды?

Вот это вот нам не надо. Плохо, плохо. Сейчас я окажусь виноватой в том, что он мне изменяет. Да, это работает так. Абьюзер никогда не виноват.

Лихорадочно сверкая глазами, сама не ведая, что творю, с размаха ударяю по приборной панели кулаком.

— Ерунда⁈ Ты, Слуцкий, называешь измену ерундой⁈ Ребёнка ерундой⁈

Охренеть. Оскар вынесите, пожалуйста.

— Лана, ты сама…

— Рот закрой, свой, скотина!— всхлипываю отчаянно и отворачиваюсь, пока внутри всё скукоживается от страха. Потому что я понятия не имею, как долго он простит мне этот тон и когда сцена ревности, явно приносящая ему удовольствие ему надоесть. Поэтому меняю позу. Теперь я трагично раненная в самое сердце женщина. Всхлипываю, приложив руку ко лбу, бесцветно и тихо добавляю: — Как ты мог, Слуцкий? Как? Ты всё растоптал, вообще всё.