— Я приезжал за тобой.

Очумевшее сердце бабочкой трепещет в горле. Тру его, моргаю часто, приходя в себя.

— Не поняла.

— Я был у тебя на свадьбе. И до этого приезжал. Много раз.

В голове жужжит старое радио. Сквозь него прорываются звуки проезжающих мимо автомобилей, сигнализации, разговоры и шуршание пакетов. Запоздалые семьи торопятся закупиться к ужину и спорят, не отходя от машины, думая, что уже везде не успели.

Глупые.

— Ты, что? — отстраняюсь и растираю ладонями лицо.

Глаза Громова теряются в полумраке. Лишь блеск белков под мелькнувшим светом фар.

— Сюр какой-то, — трясу головой и забираюсь пальцами в зудящие корни волос. Платок валится с плеч, а Громов ловит струящуюся ткань. — Зачем?

— Глупый вопрос.

— Глупо, это изменить мне, а потом ехать за мной в Москву с уже беременной невестой. А затем заявить об этом через пятнадцать лет после, — осекаюсь, потирая вмиг сжавшееся в судорогах горло. — После всего.

— Во-первых, это ты меня бросила.

Начинается.

— Ну ой, Громов.

— Нет, блядь, не ой, Света, — гаркает внезапно резко, а я ошарашенно перевожу на него взгляд. — Ты сказала, или мой зажопинск, или ты.

Недоумённо моргаю.

— Ну? И? Ты выбрал зажопинск, верно. При чём здесь я?

Отворачивается.

— Ничего я не выбирал.

— Правда? — обращаюсь ядовитой змеёй. Щурюсь и гневно цежу пропитанный запёкшейся кровью старых ран воздух. — Да что ты? Твоё ДНК в Ленке говорит об обратном.

— Естественно, ты же святая! Со Слуцким после ресторана, видимо, только щёчке к щёчке тёрлась. Браслетом в тебя кинул, а ты и потекла, дура, — зло вырывается из него.

Воздух застывает. Кристаллизуется и колючими бисеринами царапает кожу.

— Ты же мог просто спросить у меня, — не веря, шепчу пересушенными и подрагивающими губами. — Подойти прямо там и спросить.

Мерзко. Больно. Невольно обнимаю себя за плечи.

На коже зуд, будто обваляли в грязи.

— Пятнадцать лет, Громов. Пятнадцать. Лет.

Я отлично помню день нашего знакомства со Слуцким. Он состоялся ещё до моего окончательного решения переехать в Москву. Когда наши отношения с Громовым больше походили на ванильный сахарный сироп, небо вне зависимости от погоды всегда радовало солнцем, а в душе круглый год цвела сирень.

Молоденькая студентка, я возвращалась после пар и торопилась на трамвай. Лужи по колено, а я в лёгком летнем платье. Скакала, старательно избегая самых глубоких. Время рассчитано по минутам. Важно было успеть на электричку. Зонт игнорировала как данность, летела, прикрываясь сумкой. И влетела в переполненный трамвай прямо следом задорого одетым мужчиной. Поскользнувшись, ровно в его объятия.

«Терпеть не могу людские сборища, но в вашей компании готов проехать сколько угодно кругов в этом аду».

Так, мы и ехали, прижатые друг к другу толпой.

Я краснела, смущалась, старательно увеличивала дистанцию, но где там — народа масса.

К счастью, мой невольный знакомый, больше не добавлял в копилку терзающих меня комплиментов, а лишь вёл непринуждённый диалог. И к концу поездки мне даже показалось, что он боится людей больше, чем они его, а разговоры его отвлекали.

О чем он и признался мне, едва выбравшись со мной на остановке. Я жутко тогда расстроилась, время оказалось упущено. Следующая электричка только последняя.

Тогда Слуцкий предложил меня отвезти. Естественно, я моментально отказалась. Но отвязаться от внезапно образовавшегося на ровном месте поклонника оказалось не так просто. В итоге согласилась на чашку кофе. Не знаю, почему.

Пожалела его, что ли. По Слуцкому сразу было заметно: не в своей тарелке. И я приняла тогда его поведение за чувство благодарности.

Кто знал, что пока я сидела и смотрела в окно, представляя встречу со своим Славой, Слуцкий бегал в ювелирный и скупал букет, размером, больше, чем я могла охватить.

— Не взяла я ничего, Громов. Ни-че-го, — глотаю горькую слюну и, запрокинув голову, игнорирую мокнущие уголки глаз. — Но, знаешь, что? Ты правильно сделал, да. Мне не за что тебя осуждать.

Дёргаю ручку двери. Она, как назло, не поддаётся. Громов тянет меня к себе, а я выкручиваюсь, игнорируя его излишне резкие объятия.

— Не надо на меня давить! — выкрикиваю громче, чем требуется, и верчусь. — Хватит!

— Свет.

— Ты мог поговорить со мной, Громов! — срываюсь и, изловчившись, ударяю его кулаком в грудь. — Не хотел тогда? Хорошо. Мы ещё месяца два вместе были! Ты мог… Чёрт, и потом! Приехать и поговорить! А вместо этого подумал, что я с каким-то богатеньким за деньги. Решил, что я к нему в Москву собираюсь. А тебя тащу, видимо, в качестве оправдания.

— Ты выглядела счастливой. Каждый раз с ним.

Не веря ушам, закрываю их. Не могу. Просто больше не выдержу это слышать.

— Ты трахнул мою подругу, Громов! — рявкаю, не жалея дребезжащих стеклом связки. — Из-за того, что тебе что-то «показалось»! Себя слышишь?

Вырываюсь из хватки и, оказавшись на улице, жадно хватаю ртом воздух. Он очень бодрит. Пробирает до костей, возвращая устойчивости в конечности.

Пятнадцать лет. Слишком большой срок для обид и боли. Плевать уже. Никакие разговоры не вернут ту открытую миру и наполненную амбициями местами наивную девочку, угодившую прямо в умело расставленные сети мучителя.

Преданную. Открытую. Жаждущую поддержки.

Ничего. Сталь и не так закаляется.

А у меня впереди целая жизнь.

Когда за спиной раздаётся хлопок двери, я уже в норме.

— Светлячок.

— Громов, у тебя было пятнадцать лет поговорить, — улыбнувшись, запрокидываю лицо к небу и с удовольствием впитываю редкие падающие капли. — Я ждала, правда. А сейчас не хочу, хорошо? Спасибо, что помогаешь, правда, это очень важно и нужно сейчас. Но давай не будем лезть в прошлое, ладно?

— Нет.

Устало оборачиваюсь. А в следующий миг леденею от яркого, ударившего по глазам света фар. Успеваю только зажмуриться, как раздаётся визг тормозов.

Жива. Первое, что осознаю, отойдя от шока.

Второе. Я плотно стискиваю в объятиях вздымающуюся грудь моего предателя-мойдодыра.

Приоткрыв один глаз, с неудовольствием констатирую данность: трусливо вжимаюсь моськой прямо в стратегически предназначенную между литых мышц выемку.

— Громов, целы?

К нам подбегает взволнованный парень. Балаклава сдвинута на лоб, из-под чёрной футболки виднеется забитый рукав. Мельком думаю, что он наверняка замер.

И только понимаю — это он только что чуть не снёс нас на своём тракторе.

— Нормально.

Возмущённо поднимаю взгляд на спокойного мойдодыра. Что значит «нормально»⁈ У меня, может, травма теперь. Глубокая, душевная, психологическая!

— Фух, — стаскивает с головы шапку и проводит рукой по микроскопическому ёжику тёмных волос. — Трубка, походу, опять полетела.

— Эвакуатор вызывай, Мих, — подаёт голос равнодушный Громов. — Я тебя с неисправными тормозами с парковки не выпущу.

Задевает меня его спокойствие. Что здесь, что в машине.

Всё мне не так, да.

Спокойный — бесит, возмущённый и кающийся — тоже бесит.

Дабы не оставаться больше рядом, протестующе взмахиваю шевелюрой и решительно направляюсь в сторону светящихся дверей. Краем глаза подмечаю куртку от формы, похожей на военную, свисающую со спинки пассажирского сидения древнего гелика, под колёсами которого едва не оказалась.

Хорошие знакомые у Громова. Есть с кем выиграть время.

В прохладное и яркое помещение магазина захожу, наполненная разными противоречивыми мыслями. И в шоке задираю голову, почувствовав аромат свежей выпечки.

Удивительно. В этом городе я была последний раз, когда вместо приличной сетки ларьки стояли. Поэтому ожидала запаха притухших бананов, рыбы и прочего. А здесь — пекарня.