Теперь баню отмывать надо.

— Или подожди хотя бы, пока я из дома свалю, что ли, — бубню обиженно.

Нет, а чего он, как не мужик, девушку подставляет? Наша партия сильных и хитроделанных давно решила, что мужчина от женщины не отличается только тогда, когда нужно женщине. В остальных случаях, равноправие — это он сильный, она красивая.

Может, и подождать умирать пару минуточек ради сохранения природного баланса. А то вся сирень завянет без моей ослепительной улыбки.

Здесь-то я и слышу его.

Хохот.

Истеричный, отчаянный, с повизгиванием и похрюкиванием, будто порося режут.

Ой.

В смысле, щекочут минипига.

Размером с коня.

— Громов! — гневно выкрикиваю и хватаюсь за первую попавшуюся в руки банку.

Но новый заряд цели не достигает.

Жаль. Жаль.

Я уже поверила, что из меня классный громовержец выходит.

Снаряд исчезает в руках Громова.

— Ты в курсе, что за покушение на сотрудника сажают? — подкидывает банку в воздух, а затем ловит и не глядя протягивает мне. — Твоё?

Гневно выхватываю

— Мы в моём доме.

— Моем.

— Это мы ещё разберёмся, насильник несчастный! — фыркаю и, треснув волосами по лицу осоловело моргающего Громова, задираю нос к потолку.

Эх.

Надо ли объяснять, что моя нога попадает ровно на мыльный участок пола?

Я королева везения.

— Светляк, не крутись, — Громов склоняется над моим лицом и ногой фиксирует кресло-качалку. Аж язык от усердия прикусывает.

С любопытством разглядываю его, запрокинув голову.

Изменился. Люди врут, когда говорят, что ничего не меняется. Одно из двух: или человек всегда рядом и вы просто не замечаете.

Или он не важен для вас.

И да, Громов важен. Нет привычки себе врать. Очень.

Был.

Ещё до того момента, как его щетина приобрела густой серый оттенок даже на тщательно выбритом лице. Когда на покатом лбу не виднелись первые заломы. Тогда брови, когда он хмурился, не нависали так низко, а юношеские мышцы не грозились разорвать сырую рубашку от каждого движения.

Наша весна.

Удивительно яркая, наполненная ароматами сирени, жарким шёпотом из глупых обещаний и бесконечной любви двух молодых тел и душ.

Эх.

Громов настойчиво тычет ватным диском куда-то в бровь. Видимо, когда падала, приложилась о свой Мьёльнир, за что тот ныне и висит наказанный в повинном углу.

— Не больно?

Качаю головой. Затем морщусь, когда антисептик задевает раненые ткани. Стискиваю губы на рефлексе. Чтобы не выдать любимый звук Слуцкого.

Громов внезапно дует. Как маленькой, на коленку. И небольшим потоком воздуха буквально припечатывает меня в реальность.

— Светляк, не халтурь, — хрюкает Громов, поправляя пачку замороженных пельменей, что я удерживаю на затылке. — Сама виновата, дурилка.

В груди напрягается.

И я вроде же понимаю, что ничего такого, но уже как-то про весну вспоминать не хочется. Выносит магию момента ещё холодным ветром.

— Я сама, — вежливо улыбаюсь, перехватываю ватку, а скулы сводит.

Громов равнодушно пожимает плечами.

Странная обида стреляет в сердце.

Ох уж детские мечты, да? Столько лет, а где-то ещё живёт в стервозе Лане девочка Света. И тычет в нежные места своим острым локотком.

Взгляд следит за Громовым. Он склоняется над треснутым бабушкиным зеркалом и ощупывает краснеющий лоб. Затем берёт замороженный окорочок и снова прикладывает к голове.

— Зачем приехала?

Упс.

Невидимый красный флаг выпадает на глаза.

И как ему объяснить?

«Меня преследует мой бывший муж, чтобы убить».

М-да. Такое себе объяснение. Мрачноватое для весны и солнышка. Да и размышления про мойдодыринг мне симпатизируют гораздо больше.

И чего я докопалась до того полотенца?

Ну, талант же.

— Отдохнуть, развеяться, — цокаю и кручу головой, устраиваясь удобнее на подтаявших пельменях. — Сирени надрать.

Где я вру? Правильно! Нигде. Адвокат так и сказал. Дословно.

— Интересно, — Громов скрещивает на груди руки.

Прислушиваюсь. Нет, не трещит. В очередной раз ставлю памятник его рубашке. Что за производитель? Из такой ткани только броники шить.

— На похороны к бабушке не соизволила, а здесь сиреньку поливать решила?

Вай, опять красная зона.

Что делать с Громовым?

Я здесь рассуждаю, насколько тверды его убеждения ниже пояса, а он?

— Дела были, — отмахиваюсь как можно равнодушнее.

Только куда там? Больная тема. Здесь юморить не справляюсь. Потому что сердце скулит побитой собакой, а голос срывается на последнем слоге.

Не могла я приехать.

Не могла!

Рвалась, можно сказать, сдирая цепи. Тигрицей билась о золотую клетку.

Но не смогла.

— Расскажи, что с домом? — шмыгнув носом, прочищаю горло, имитируя бодрость. — Почему он вдруг резко стал твоим?

— Твоя бабушка продала его перед смертью.

Как?

В смысле?

От возмущения резко поднимаю голову и сталкиваюсь с Громовым в немом противостоянии. Ну врёт же, ну. Обманул, поди, мою бабулечку, свет её памяти. Обвёл вокруг пальца, мент позорный. А то я не знаю, как они работают.

«Вы помиритесь, а нам проблемы не нужны. Заберите заявление».

«Вот убьёт, тогда приходите».

«Какое изнасилование? Он ваш муж».

Да. Мой муж.

Со связями в тех кабинетах, где даже стоя жизнь на коленях, мне с пола есть не дадут.

Но я сильная, стойкая и смелая. Ломалка не выросла у Слуцкого справиться.

Я выжила.

Я выстояла.

Я его победила.

Слуцкий теперь волосы на себе рвёт, оглядывая остатки былой роскоши. И вот ни хрена он мне не сделает. Ничегошеньки. Юридически.

Я очень много лет готовилась к этому дню.

Представляю, где оказалась его челюсть, когда он увидел, что в ближайшее время лишится девяноста процентов своего имущества.

На хрен. Мне не нужно. Я раздам на благотворительность.

А бизнес, извините.

Он общий.

Но самое прекрасное, что я не буду во всём балагане участвовать.

Только если умудрюсь остаться на чужой территории.

Ибо если юридически у Слуцкого больше нет шансов, то никто не гарантирует, что отлетевшая башня не притащит его ко мне на порог с намерением свернуть шею.

С другой стороны, пройди мимо такого Славика, да?

Цокаю, зажимаю зубами губу.

Не люблю полицию. Да, я напсиховалась здесь. У меня есть объективные причины.

Но в Громове, положив на сердце лапку, я по-своему уверена. Он честный. По-своему, конечно, у каждого свои перегибы. Но если бы меня спросили показать человека, живущего по совести, я бы указала на него.

Слуцкий точно его не подкупит.

А мне по доброте душевной, может, поможет?

А я пока попрошу своих юристов покопать на тему бабулиной сделки.

Мало ли как меняются люди за пятнадцать лет? Я в восемнадцать тоже девочка припевочка была, а в тридцать три отрастила четыре ряда зубок как белая акула.

— Эм, Сла-ав. А если я выкуплю у тебя половину обратно?

Отрицательно машет головой.

— Почему? — недоумённо округляю глаза. — У тебя же за стенкой своя половина, ну? Куда тебе? Двадцать четыре сотки, двести квадратов дома. Ты что, помещиком заделался?

Ничего не говорите.

Понятно, что по столичным меркам это так, сарайчик.

Но и мы не в столице.

— Половины мне мало.

Торгуется, что ли?

Удивлённо таращу глаза. Вот так, Громов? Всё? Я ему здесь дифирамбы, а он приличной девушке, кроме мойдодыринга и половину царства предложить не может?

— Ой, ну давай я целиком выкуплю, а ты себе другой, в два раза лучше возьмёшь?

Понятно, что быстро снимать со счетов или переводить больше суммы я пока не могу. К сожалению, адвокаты берегут меня, а моя полиция — Слуцкого.

Но суть же не в этом, правда? Договоримся, а там придумаю что-то.