А затем я решаю, что мы взрослые и свободные. Да, вот так просто.

Мы оба имеем право делать то, что захотим.

Спать, есть, трахаться. Он. Я и, ставшая мигом независимой, душевая лейка.

Она с грохотом летит на пол, пока я взмыленной задницей протираю пищащую от блеска плитку.

Потому что и Громов, выпивающий мою душу через рот, тоже что-то решает. Нас окатывает брызгами. Внутри, снаружи. Я теряюсь в сносящих потоках, улавливая лишь движение губ на моих.

Стеклянная перегородка стонет, едва моя спина врезается в прозрачную поверхность. Верю в неё больше, чем выпускница в силу девственности. А ещё в Громова, чьи руки успевают и придерживать меня, висящую мартышкой на его талии и шее, и пробираться подальше и поглубже.

На пару с языком.

И вот он весь так глубоко, а мне мало. Зияет дырень посередине груди. И я всхлипываю, хватаюсь за шею, трусь о деревянный член между ног. Бёдрами, руками, промежностью. Но Громов то и дело скользит по начищенной плитке.

В какой-то момент мы оба замираем. Я крепко прижимаюсь к Громову, обхватив его руками и ногами, а он быстро оглядывается.

И ни слова не говоря, вихрем выносит нас из душа.

— Так и знала, что ты тоже не любитель грибка, — хихикаю, воспользовавшись паузой, а через миг пищу, утопая в одеяле.

— Я не любитель найденных в интересных позах трупов из забавных историй подбуханных криминалистов.

Громов хватает меня за щиколотку и тянет на себя, пока я пищу и брыкаюсь.

— По-моему, живенько получилось бы, — хихикаю и пощипываю пальцами скользящую под руками простынь.

Она мигом покрывается каплями, но не успевает прилипнуть к телу. Горячие поцелуи по позвоночнику отвлекают меня, пока Громов выставляет меня так, как ему угодно. А я и знай стараться: жопку отклячиваю, поясницу выгибаю, мурлыча под грубыми поглаживаниями, под локти подушку пристраиваю. По-деловому так, с толком.

Потому что взрослые.

И я тоже так хочу.

Шиплю от укуса в затылок и послушно запрокидываю голову, когда жёсткая ладонь царапает шею и тянет к себе. От резкого проникновения глохну. Оно сразу пошляцкое, из каких-то журналов, припрятанных в тумбочке этой гостинице.

Потому что тоже глубокое, до сердца. Взрослое и грязное на слух. Влажные шлепки о бёдра сражаются с моими стонами за право первенства. И выигрывают, когда я задыхаюсь от трахающих мой рот пальцев.

Хорошо до дрожи.

Подушка вылетает из-под локтей, а я с визгом оказываюсь вжата лицом в матрас. Волосы пищат от натяжения, угол меняется, и я едва ли не подпрыгиваю, растянутая в новом положении по каждой напряжённой венке его члена.

Шлепок влажный, а затем ладонь смачно влетает в бедро.

Заблуждение номер раз. Те, кто любит пожёстче, в жизни жестокие.

Никак не связанные вещи. Я отлично их выучила.

Уроды и есть уроды. То, что происходит в сексе, норма, пока обоим это нравится.

А мне нравится. Ещё как нравится. Потому что я отлетаю куда-то в другую галактику, заглядываясь на мириады звёзд где-то по другой конец Вселенной. Когда под животом оказывается подушка, а мои ноги Громов плотно сводит, наваливаясь сверху на зад, я исчезаю в судорогах агонизирующих в оргазме мышц.

Он придерживает меня под живот, а затем выходит и резко переворачивает. Теряюсь в кульбитах и ищу фокус, земля кружится пред глазами ещё несколько раз.

Пока я, кончившая, обезумевшая и всё ещё в край голодная не упираюсь взглядом в направленный мне в лицо блестящий от влаги член. В руках хозяина он смотрится угрожающе, но едва моя ладонь касается перенапряжённого органа, как сравнение становится ещё более наглядным.

И пока я, стоя на коленях, думаю, не треснет ли мой рот по швам и как я вообще уцелела, теряя с этим девственность, Громов настойчиво толкает меня за затылок.

На языке тает привкус семени и собственной влаги. Накручивает децибелы к заявленной пошлости. Возрастной рейтинг скачет на глазах, когда я смелею и всасываю в себя твёрдый орган, принимая его в глотку.

Пальцы на моей голове вздрагивают, ладонь напрягается, а я с возмущённым всхлипом давлюсь хрипом, столкнувшись носом с лобном, покрытым щетиной. И снова. Снова.

— А-м-а-м! — мычу и возмущённо ударяю вошедшего в раж Громова, чтобы он точной перевёл мой посыл.

«Хочу сама!»

Вижу, как напрягаются вены на его шее, а давление на затылке ослабевает. Оказывается, говорить по-взрослому мы умеем. Насаживаюсь нарочито медленно, злорадно наблюдая за подёргивающимся веком над засаленным на хрен взором.

Взглядом он точно кончил раз десять и все в меня.

И это из той грязи, что мне нравится.

Провокационно веду ладонью по своей груди. Взвешиваю её, стискиваю сосок и, закатив глаза, снова вбираю в себя содрогающийся орган.

— Сучка, — констатирует Громов, пока я довольно хихикаю.

Через миг меня лишают приобретённой было власти. Мы вновь на какой-то поверхности. Захлёбываемся стонами, улетая по очереди и вместе. Пока не растворяемся где-то на границе наших губ, тел и первых солнечных лучей. На мокром и сбитом напрочь постельном бельё, мы впитываем друг друга ещё раз, выгибаясь навстречу.

Так и отключаемся.

Взрослые и свободные.

Друг в друге.

О том, что голодна, вспоминаю под шум шагов в коридоре. Постоянные клиенты сего заведения то ли собираются спать, то ли, наоборот, шуршат ключами и полами одежды, матерятся сквозь зубы, предвкушая скорую встречу с семьёй.

Интересно, а кто-нибудь ещё не изменяет? Или способность контролировать себя теперь не в почёте.

У кого-то на пол летят ключи. Приподнимаю голову, реагируя на резкий звук, а истерзанный организм откликается. Хватается за посторонние шумы, как за соломинку, спазмами врываясь в мой мозг.

Мол, а вдруг война, а я голодный?

Следом просыпается и остальное бренное тело. Возмущённо постанывает в мышцах, обвиняюще простреливает спину. Напрочь забывает, что, вообще-то, вчера ему очень даже нравилось!

Громов довольно хрюкает во сне и расползается в улыбке, фиксируя меня на кровати добротным таким срубом, именуемым по какому-то странному стечению обстоятельств его ногой.

Намертво.

Дёргаюсь, как в глупых мультиках, пытаясь выбраться из-под туши. От перенапряжения позвоночник хрустит, но Громов не сдвигается ни на миллиметр.

Мои бедные пальчики на ногах, белые как мел, печально выглядывают из-под одеяла. Смотрят на меня грустно предупреждая, что ещё немного и чёрными они станут не из-за педикюра, а от отсутствия поступающего в них кислорода.

Когда ручка входной двери в наш номер поворачивается, до мозга ни сразу доходит сигнал бедствия. Я парализовано наблюдаю, как потёртый серебристый кончик почти беззвучно клюёт сначала раз. Затем ещё раз.

А следом добавляется металлический лязг и едва слышимый щелчок.

Через мгновение я уже лежу, намертво прижатая к подушке широкой ладонью, а громов сидит, вытянув руку с пистолетом.

— Уборка номера, — пищит испуганно горничная, которую только слышу, так как за Громовым разглядеть ничего невозможно.

— Сами уже, — в желудке.

— Я пойду?

Громов кивает, а пистолет оказывается на тумбочке.

— Я табличку вам повешу, чтобы не беспокоили, — лепечет горничная перед тем, как хлопнуть дверью.

Громов с мощным выдохом падает на подушку, пока я ёрзаю недовольной гусеницей. Потому что никакой свободы выбора с ним! Что это такое? Сидеть, лежать, сосать?

Ой, в смысле…

Ну, всё равно уже все всё поняли.

— Тревожные расстройства нужно лечить, Громов, — хриплю перетёртыми связками, обиженным жуком, когда Громов, наконец, замечает мою возню и ослабевает давление. — А то к старости на своих кидаться начнёшь.

— Злая, — хмыкает, игнорируя мой посыл, а затем смачно чмокает в плечо под мой протестующий писк. — Значит, голодная.

— Поесть же мне вчера никто не дал.