— Ладно, пошёл я. Дела, — ударяет по рукам Виктор.

Громов разворачивается и молча, ничего не говоря, направляется следом за Жаровым. Мой организм, рискующий нарваться на незапланированную голодную смерть, опережая других претендентов на премию Дарвина, подталкивает меня вперёд.

— Слав, ты только скажи, куда за продуктами сходить, — топчусь возле него, выписывая цыганские танцы.

— Закрыто всё, — отмахивается, как от назойливой мухи.

И я снова злюсь. Что за мужики пошли. Вон, жаров какой. Наверняка бы без еды не оставил.

— Громов, ну вот прям всё-всё?

— Всё-всё, — зевает в кулак под скрип калитки. — Я в город. Сиди.

— Нет! — в панике выкрикиваю и хватаюсь за рукав его куртки, а Громов вопросительно выгибает брови.

— Я боюсь. Одна, — бубню недовольно и шмыгаю носом. Затем хлопаю ресничками и, стискиваю пальчиками рукав потрёпанной грубой кожаной куртки, приподнимаюсь на цыпочках. — Можно с тобой?

В успехе уверена на двести из ста. Мне Слуцкий отказать не мог, когда я так делала! А здесь Громов. Он вообще в душе очень мягкий и добрый. И отзывчивый!

Вот ещё пара секунд и растает.

Когда уголки тонких губ дёргаются, я победоносно улыбаюсь. Но так и застываю ошарашенная раздавшимся внезапно смехом. Громогласным таким, богатырским. Так, чтобы даже дух банник, погоревший баб Нюры, услышал.

Врастаю в землю, не понимая причин истерики.

— В зеркало себя видела? — пищит, утирая слёзы, а я возмущённо распахиваю рот.

— Громов, ты хамло.

— Тебя ни то, что в магазин, на вокзал никто не пустит, — кашляет, прочищая вибрирующие от гогота связки. — Фух, мама дорогая, Светляк, у нас такие в КПЗ через день отдыхают. Я за молоком к прилавку отвернусь, мне где тебя потом искать?

— Как дала б тебе, — бубню и, игнорируя подрагивающую в судорогах фигуру, обхожу вокруг. — Где твой сарай? В него хоть в приличной одежде можно?

— В приличной — можно. В твоей — сомневаюсь, — хмыкает в спину, а затем, не дожидаясь реакции, подпинывает между лопаток. — Иди уже. С другой стороны дома. Да куда ты чешешь, вот стоит.

И, словно в подтверждение, старенький крузак приветливо моргает натёртыми габаритами.

— Громов, серьёзно? У тебя комплексы или что?

— Ты прекрасно знаешь про мои компексы, — внезапно обжигает дыханием ухо, да так, что кровь в венах разворачивается и резко в обратную сторону циркулировать принимается. А затем отвешивает увесистый шлепок по пятой точке.

Обезоружено моргаю, стискивая раненое полушарие.

— Залезай, — невозмутимо выдаёт Громов, пока я растираю полыхающую булку. — Пока сидеть не больно.

Поперхнувшись, давлюсь слюной.

Ой.

А кто-нибудь подскажет, это считать за подкат, грубый флирт или старая дружеская беседа ещё прокатывает?

— Вперёд.

Громов с выражением победителя стоит на улице под светом мигающей через одну букву вывески магазина. Распахивает пассажирскую дверь, ехидно хихикая, и пускает в салон холодный воздух, отчего я сильнее стискиваю потрёпанную сидушку под жопкой и отчаянно верчу головой.

— Я не пойду.

Да, я сама просилась!

Но я же не знала, что из маленького прямоугольного зеркальца под козырьком на меня посмотрит самая натуральная чупакабра! Говорят ещё, что её не существует!

Куда там. Меня сейчас в огород выпусти, кролики и козы сами пункт сдачи крови организуют. Ещё и алтарь для жертвоприношений на всякий пожарный.

Видок будь здоров.

Чёрный жидкий карандаш, который мне ума не пришло зафиксировать ничем перед своими гаданиями, от пота, воды и усиленной работы под солнцем, решил тоже активно поучаствовать в тушении пожара. И, взявшись за руки с такими же эмпатичными к чужой беде тушью и яркими тенями, усиленно расползся по лицу, образуя защитную плёнку по чистой случайности выглядящую как кусок немытого тела, для верности местами путаясь в волосах на висках.

Господи, что там Виктор собирался делать? Целоваться? Вот с этим? Явно извращенец какой-то. Не зря в школе держалась от него подальше.

— Светляк, сейчас и последний магазин закроется, — прислонившись к дверной раме, Громов многозначительно кивает на наручные часы.

— На заправке продают чипсы и йогурты, — бубню, мысленно оценивая возможности наличных.

— Кто тебе сказал, что я поеду на заправку? — вопросительно приподнимает брови, пока я давлюсь праведным гневом. — Решай. Такси сегодня работает только до дома.

— Я другое вызову!

Осекаюсь. Потому что ничего я не вызову. У меня деньги только наличные и те дома. И телефон, который для безопасности лежит там же, где я его оставила последний раз. То есть у меня ни связи, ни денег.

— Салфетки в бардачке, горе луковое, — смешинки тают на дне серебристых озёр, пока я ошарашенно верчу головой. — Светляк, честное слово как ребёнок.

Не дожидаясь, пока я сама додумаюсь, как открывается бандура, тянется. И меня парализует. Потому что его куртка чиркает по моим коленям, а в нос летит неповторимый аромат.

Господи, мы же с вами понимаем, что грязный уставший мужик пахнет не ландышами.

Да я три секунды назад готова была задушить Громова за какофонию.

Но сейчас разгоняемый сквозняком запах его сигарет, потёртой кожи и пота с примесью мускуса, травы и хвои напрочь выносит остатки мозга куда-то за пределы региона.

— Да где же, блядь, — шикает и дёргается.

Затылок, который три секунды назад стал причиной моей внезапно открывшейся зависимости, влетает ровно мне в лицо. Запищав от боли, на автомате замолкаю и закрываю руками пульсирующий нос, пока из уголков глаз брызжут несдержанные слёзы.

Перед глазами яркие вспышки. Они перекрывают картинку реальности, выжигают радужку. Губы беззвучно трясутся, в ушах ультразвук, но я терплю, стиснув зубы.

Нельзя плакать. Нельзя кричать.

Когда грубые ладони сжимают мои щёки, я инстинктивно жмурюсь и выворачиваюсь червём.

Мозг в панике скукоживается. В висках долбится несчастная муха. Застрявшая в плафоне букашка бьётся о стенки и ждёт, когда снова спалит крылья.

Сейчас.

Сейчас.

Сейчас.

Взвизгиваю, когда неведомая сила приподнимает меня наверх. Затем теряюсь. Понимаю, что вместо сидения подо мной твёрдые мужские ноги. Ёрзаю, кручусь, изучая новое пространство. Безопасное. Плечо упирается в широкую грудь, квадратный подбородок ложится мне на макушку. И я снова в тёплом коконе, полностью окутанная успокоительной пульсацией сердца Громова.

— Я, просто, — всхлипываю в попытке собраться.

Но вместо этого из глаз вырывается неконтролируемый поток. Боль, словно почувствовав долгожданный выход, скоплённая за годы, взрывается фейерверками в голове, отдавая в истерзанном теле. Вспышки ярче звёзд слепят. Я сжимаю тонкий серый свитер под потёртой курткой и растворяюсь в лёгких поглаживаниях.

— Не плачь, Светлячок, — хрипит над головой через некоторое время, когда я немного успокаиваюсь. — Всё хорошо. Скоро твоему Слуцкому руки с ногами местами поменяю.

Шмыгаю носом и поспешно вытираю лицо найденными салфетками.

— Ты извини, — шмыгаю снова, не зная, куда деть взгляд. — Я как-то, фух. Напряжение, видимо, за день, — нервно облизываюсь и размазываю чёрную жижу ладонями по лицу. Из горла вылетает истеричный смешок. — Так совсем ужас, да? Видно, умирать мне голодной смертью.

Пересекаемся взглядами. Мой, больной и явно зашуганный. В его же буря. Она никак не сочетается с его нежными касаниями к моим плечам, лицу. И я невольно замечаю кислый привкус вины.

— Я идиот, Светлячок, — он тяжело вздыхает и ведёт костяшками пальцев по моей щеке, а затем повторяет. Будто возможно так стереть и прошлое, и то, что происходило со мной за эти годы. — Даже не представляешь какой.

— Нормальный ты, Слав, — расслабившись, снова падаю к нему на грудь. — Работящий мужик, всё у тебя ладно. И дом, и семья. Дочка-красавица, в деревне уважают. А то, что у нас произошло. Ну, молодо, зелено. Кто строит серьёзные отношения в двадцать лет, да?