— Не-а, — хлюпает чаем из моей кружки Громов, а я осоловело хлопаю ресницами. — Опять ничего у тебя, Светлячок, не получается.

— Но почему⁈

— Дорога мне бабулина часть. Как память. Ремонт сделаю, перестройку небольшую и мне на семью хватит.

Семью?

В сердце вонзается пропитанная ядом булавка.

Уф.

Нет, совершенно невозможно иметь первую любовь!

— Ах, если семью, — тяну многозначительно, давясь собственным ядом.

Эх, подобное добро только в баночку сцеживать и воспаления натирать. Круче любой мази поможет. Жаль, что я настолько бездарно сижу и проглатываю.

Мне-то, куда греться.

С минуты на минуту воспламенюсь.

Да, по-девчачьи.

А как прикажете? Мы ревнуем бывшего, нынешнего, и вон того красивого мальчика.

Поэтому подскакиваю с места и семеню в комнату, куда закинула бегом чемоданы. Любезно выданная рубашка Громова прилипает к спине от влаги волос.

Что я себе, другое место спрятаться не найду?

— Семью, — передразниваю, гневно расстёгивая молнии в поисках свежей одежды. — Как память дорог. А у меня можно подумать, семьи нет⁈ Или мне как память, не дорог⁈

Вещи летят в стороны.

Вариант побыть под защитой Громова соблазнительный. Поэтому отпускаю его тяжело и зло. Вместе с мстительным скрипом маленьких пуговок, половину из которых я расстёгиваю.

А половину просто сдираю, рывком разведя в стороны полы.

— Новую купишь, — мстительно хохочу, выплясывая голышом под песню в голове. — Мало половин, мало-мало…

— Забыл сказать. На моей части ремонт. Поэтому живу я здесь…

Голос обрывается посередине фразы. Громов застывает безмолвной статуей в дверях.

Взгляд.

Его.

Мой.

И, как два спортсмена синхронного плавания, одновременно стекаем взором вниз.

Из плюсов — трусы. Из минусов — возбуждённо торчащие, покрытые мурашками, предательские соски.

Сука-а-а.

А мы точно печку в бане погасили? Жаркова-то что-то, ребята!

Официально заявляю — не работают эти ваши приметы.

Что там про молнию говорится? Не бьёт дважды? Нет, верный ковш, конечно, остался в банном Асгарде.

Но я была бы не я, если бы снаряд массового поражения не оказался поблизости.

Знаете ли, у раздетой женщины и сиська — пулемёт.

— Не смотрю я! — рявкает Громов, затем отворачивается он, а после от груди отлипает пылающий взгляд.

Только летящий тюбик дезодоранта уже не остановить.

Эх.

Дежавю, товарищи.

Молнии, что так страстно сверкали между нами, окутав кусок пластика с утяжеляющим шариком, со свистом влетают второй раз в одну реку. Прямо по правому берегу.

— Всё-таки нападение, — цокает, растирая подбитую бровь.

— Ну-у нет же, — цокаю протестующе, наспех оборачиваясь в стянутое с кровати покрывало. — Это называется подстава! Ты мог увернуться, Громов…

В конце концов, кто здесь большой и страшный мужик?

— Действительно, — хмыкает. — Что это я.

— … А ты предпочёл пялиться на мою грудь!

Руки скрещиваю на пострадавшем пулемёте. Поскуливает неудовлетворённо. Видимо, пока я там про оружие массового поражения размышляла, проснулось лихо, оно же — месяцами молчащее либидо, которое сегодня, как взбесилось. То мойдодыр ему, то Тор. Тьфу, блин.

Всё потому, что Громов уж больно супергероя напоминает. Такой же, блин, квадратный. А я нынче слабовата на супергероев. Марс в Венере, луна в Овне, Меркурий в ретрограде.

И лишь во мне ничего приличного, кроме характера.

— То, что ты ей с момента появления мне в лицо тычешь, как-то учитывается?

С трудом возвращаюсь в смысл диалога. Пулемёт едва ли не подпрыгивает от возмущения.

Громов ржёт, что ли?

Смотрю подозрительно.

Нет, скала, гранит, камушек. Так, лёгкая рябь два на два по правому флангу. Плечо подрагивает.

Щурюсь. Да. Требую извинений. Я вообще пострадавшая сторона. Ранее в эксгибиционизме замечена не была. А на западе вообще такое называется домогательством. Да, да.

С другой стороны, у нас и за прелюдию сойдёт…

— Нечего врываться в комнату к девушке!

Да. Я пока не определилась, какой вариант ближе к телу.

Громов, похоже, тоже.

— Это моя комната, Светлячок.

И опять двадцать пять.

— Нет, — продолжает бессовестный, — если ты хочешь ходить голая — какой мужик откажется? Но не удивляйся, что я смотрю.

— Хватит. Пора заканчивать цирк, — ставлю руки на талию, а затем, оглядевшись, хватаю телефон и быстро перебираю контакты. — Я прямо сейчас звоню своему адвокату. Будем посмотреть, насколько была вменяема моя бабуля в момент, когда вы заключали сделку, — набираю номер Демьяна и ехидно щурюсь, глядя на стремительно покрывающегося пятнами Громова. — А то я не знаю, как у вас ментов делается.

Гудки, гудки. Ещё бы, время, час ночи. Я, пока по дорогам петляла, весь день проквакала и бак бензина сожгла. Но безопасность прежде всего.

— В КПЗ тебя, что ли, такую борзую закрыть? — приваливается к косяку, пока я нетерпеливо постукиваю ногой.

Чёрт. А мой новый номер Слуцкий никак не пробил?

С него станется. Он и так исключительно из-за моей осмотрительности ничего не нарыл на бабушку.

Не пришить её ко мне никак и ничем. Она тётка отчима моего, который на маме даже женат не был официально. И ушёл, когда я ещё под столом бегала.

Столько лет я берегла бабушку от него. Даже попрощаться не успела. Думала, приеду хоть, отдохну, на могилу схожу, извинюсь.

Даже в голову мне не пришло, что она Громову продаст! А он, вон, только ночью заваливает.

Интересно, он так поздно с работы?

Или от бабы?

Какая разница?

Но при мысли о другой женщине в груди неприятно свербит. Да, привыкла я вспоминать о нём, как о ком-то, относящимся только ко мне. Как, когда вспоминаешь первую машину.

Наверное.

Хотя от мыслей о матрёшке* у меня таких ощущений не случается.

Звонок сбрасывается, а я обречённо откидываю телефон в сторону.

— Подожди. Или ты недовольна, что не оценил?

Глаза лезут на лоб, челюсть летит в бездну, когда козлина подходит ближе и, не обращая внимания на моё ленивое сопротивление, подхватывает меня на руки.

Как солдатика. Стоя. Под те самые половины.

Шок.

Искра.

Что, блядь, вообще происходит⁈

Руки и ноги приходят в движение. Колочу истерично, едва не снося головой потолки.

— Я убью тебя, Громов!

— А это уже угроза, гражданочка.

Хам?

Хам!

Гопник!

— С особой жестокостью!

— Подожди, поставлю тебе и диктофон включу.

Естественно, возвращать на землю меня никто не собирается. Пределы комнаты мы покидаем стремительно, пока я, завёрнутая в стабильный цилиндр, ужом извиваюсь в жёстких объятиях.

— И закапаю под сиренью!

— Да, кстати. Её завтра выкорчуют.

Что-о-о-о⁈

— Сирень⁈ — взвываю сиреной. — Мою? С корнем?

— Ага, — ржёт.

Зря. Очень сильно зря. Я за сирень знаете что могу? Лучше не знать.

Особенная она. Волшебная. У неё половина цветочков тех самых, под желания.

И одно такое юное желание влюблённой девушки собирается его уничтожить!

— Тебе конец, Громов! Слышишь⁈ Конец!

— Да?

Мы останавливаемся в комнате бабушки. Сам дом совсем небольшой, но вполне себе приличный. Невольно отмечаю, что, по-моему, так ничего здесь и не изменилось. Накинутые кружева на подушки, стоя́щие треугольником. Взбитая перина. Будто вчера ба собственноручно проделала необходимый ритуал и вышла. Ненадолго.

И только пыль повсюду намекает на то, что часы с кукушкой отсчитывают уже новое время.

Грустно и радостно одновременно.

Потому что очень нужно мне новое время. И жаль, что у нас потерялось старое.

— Неделю спокойно можешь остаться, — выдаёт Громов, а я перепуганно вздрагиваю.

Плохая реакция. Очень. От неё нужно отучаться. Палево сплошное.

Громов подозрительно хмурится, а я равнодушно отмахиваюсь. Размеренное дыхание возвращает покой.