Силуэт в зеркале чуть качнулся, и голос, похожий на ветер, ответил тихо:

— Нет. Они пришли за вашими деньгами. Красота здесь лишь приятное дополнение. Истинный бог в этом городе — гинея. Ей молятся, за неё убивают, ради неё женятся и сжигают невинных на кострах.

Бланш замерла. Потом медленно отошла от зеркала, села в кресло у камина, и в голосе её появилась такая горечь, какой не было, когда она смеялась над неудачливыми женихами:

— И после этого они смеют преследовать людей за колдовство? Они утверждают, что верят в Бога, что ловят дьявольских пособников, а сами поклоняются золоту, как язычники — идолам. Они говорят о святости, но готовы продать душу за лишний фунт. И эти люди... судят, приговаривают и казнят.

Она замолчала, глядя на свет луны, падающий в окно.

— Так что моя безумная затея — единственный способ отвадить всех этих женихов, Ариэль.

— И то верно, госпожа. Но это им скоро надоест, и они найдут способ так или иначе попасть в дом. И потом вы можете попасться кому-нибудь.

— За это не беспокойся, дорогой Ариэль, — промурчала Бланш, любясь собой в зеркале. — Ни одному мужчине меня не поймать.

— Я надеюсь на это. Не желаете чего-нибудь перекусить?

— Молочка, Ариэль... — ответила Бланш, облизнула ладонь и принялась умывать влажной рукой лицо.

На пол мягко опустилась блюдце с жирным молоком. Девушка прикрыла глаза от удовольствия, опустилась на четвереньки и начала лакать, будто оставалась кошкой. Насытившись, Бланш поднялась и сказала с довольным видом:

— Теперь можно и поспать.

— Позвольте прежде смыть ваши усы, госпожа.

— Что ты себе позволяешь, Ариэль?!

— Ваши молочные усы не красят вас ни в кошачьем, ни в человеческом обличье, — спокойно возразил дух-дворецкий.

Бланш усмехнулась, снова лизнула ладонь и начала умываться.

— Меня беспокоят ваши слова о том, что в ловушку попался Тристан Виндфорд...

— Да, я от него такого не ожидала. Виндфорды единственные во всем городе, кто не приходил ко мне с подобными предложениями. Но теперь понятно, что они не лучше прочих.

— Виндфорды — охотники на ведьм. И я не уверен, что их намерение в том, чтобы заполучить вас в жены.

Бланш вздрогнула:

— Думаешь, они знают?

— Если бы точно знали, уже стояли бы под дверями в сопровождении толпы с факелами. А пока, видимо, лишь ищут доказательства. Потому я и молю вас, госпожа, будьте благоразумны!

Бланш провела пальчиком по зеркалу, повторяя очертания Ариэля:

— Хорошо, мой защитник... Я буду благоразумна, как никогда.

На следующую ночь Гидеон вышел из «Бронзовой киски» один. Робин спала крепким сном. Он не стал её будить, в этот раз он решил действовать сам, как и обещал. К тому же, если что-то пойдёт не так, лучше, чтобы его поймали одного.

Город всё ещё сходил с ума, но безумие изменило своё лицо. Если вчера здесь метались купцы и мелкопоместные дворяне в хороших кафтанах, то нынче хозяйничали простолюдины. Лавочники, подмастерья, портовые грузчики и даже нищие с окраин. Все, кого можно было нанять за пару шиллингов, или кто сам надеялся сорвать куш, продав ключ какому-нибудь богатому жениху. По улицам и садам шныряли фигуры с сетями, мешками и самодельными силками. Где-то вдалеке раздавались ругань и звуки драки.

У старых ворот Гидеона остановили двое стражников с фонарями.

— Эй, господин хороший, — окликнул старший, щурясь. — Неужто и вы в это безумие полезли? Леди Бланш, видать, совсем разум потеряла, а теперь весь город за ней следом.

Гидеон улыбнулся самой своей располагающей улыбкой и покачал головой:

— Нет, друзья. Я человек благоразумный. Просто вышел прогуляться перед сном. Морской воздух, знаете ли, полезен для лёгких.

Стражники переглянулись. Тот, что помоложе, хмыкнул:

— Ага, особенно, когда вокруг кошек ловят. Троих уже в холодную забрали — одного за то, что капкан на чужой земле поставил, другого за то, что соседу по голове сетью заехал. Третий просто пьяный был и орал, что кошка — сам дьявол в зверином обличье.

— Страсти-то какие, — покачал головой Гидеон. — А я, пожалуй, лучше подальше от греха.

Он вежливо кивнул и двинулся дальше, чувствуя на спине их подозрительные взгляды. Но стража скоро отвлеклась на очередную потасовку в переулке. У ночного торговца, что всё ещё держал лоток у рынка, Гидеон купил свежей печёнки, копчёной рыбы и небольшой кувшинчик молока. Торговец удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал: в эти дни всякое случалось.

Особняк Гринвудов стоял всё так же тихо и неприступно. Гидеон обошёл стену и выбрал место чуть дальше вчерашней засады, под старой грушей, где трава была гуще, а тень плотнее. Он аккуратно разложил угощение на чистой тряпице. В этот раз никаких ловушек, только приманка и терпение.

Гидеон сел на корень дерева, прислонился спиной к стволу и затих. В такие мгновения к нему всегда приходили воспоминания. Детство в Сент-Джайлсе, самых гнусных трущобах Лондона, мать-прачка с вечно красными от горячей воды руками. Игрушек не было, как и друзей. Зато были кошки. Бездомные, полуголодные, но очень гордые. Их особенно много развелось после Великой чумы. Маленький Гидеон часами наблюдал за ними: как они мягко ступают, как замирают перед прыжком, как одним движением плеча сбрасывают с себя чужие взгляды. Он учился у них грации, которой не было в его рваной одежде и грязных коленях. Учился быть незаметным и в то же время заметным, когда это нужно.

Однажды его заметил старый джентльмен. Гидеон тогда ловко увернулся от кареты, перемахнув через лужу с изяществом, которому позавидовала бы любая уличная кошка. Джентльмен велел кучеру остановиться, прищурился и сказал: