У Робин слезы потекли по щекам:

— … Волшебник… Ты слышишь меня? Я… я больше не могу… Забери меня отсюда... Пожалуйста… Забери…

Тишина. Только ветер завывал в щелях, да где-то наверху скрипели балки. Ничего не произошло. Она осталась здесь, в этом мёртвом городе, среди трупов и крыс. Робин разрыдалась в голос, упав коленями на холодные каменные плиты.

А потом солнце пробилось сквозь тучи. Луч упал на витраж, и стекло загорелось глубоким синим и золотым. Ангел будто ожил. И в тот же миг откуда-то сверху, из-под самого свода, раздался тихий голос. Робин подняла голову и всмотрелась в сияющее стекло. Ангел не сделал ничего из того, о чем она просила. Но он запел. И эта песня принесла тепло, которое согрело её заледеневшую душу.

Робин моргнула, зеркало снова стало отражать спальню.

— Получается, ты — волшебник Вортимер! Я всегда удивлялась, почему ты носишь имя, как у города.

— Я не волшебник, девочка. Хотя мне лестно, что я остался в людской памяти хотя бы в таком виде. Что касается города, то все обстоит ровно наоборот: это его назвали моим именем. Впрочем, это уже не важно. Теперь я — Ариэль.

Девушка молча сидела, глубоко задумавшись. Чай давно остыл.

— А как ты оказался в зеркале? — спросила, наконец, она.

— Меня забыли. А когда нас забывают, мы умираем. Я почти умер, когда меня нашла Арабелла. Она предложила сделку: она сохранит мне жизнь. Но я буду служить ей дворецким. И она заключила меня в зеркало. Пока оно цело, я буду жить. Так что нет больше никакого Вортимера, повелителя ветров. Я просто домашний дух Ариэль. Поверь мне, это не так ужасно, как кажется.

— Если бы я служила тебе, то никогда бы не предала! — стукнула кулаком по столику Робин.

— Моя самоотверженная девочка… Будь у меня глаза, я бы, наверно, расплакался.

Робин снова замолчала. Тишину нарушил тихий скрип половиц. Робин подскочила на месте, рука скользнула в поисках оружия.

— У нас гости, — тихо прошелестел Ариэль.

— Куда ты спрятал мой нож? — прошептала девушка.

— Вот он…

Робин почувствовала, как ее привычное оружие возникло из воздуха и оказалось в руке.

Зал суда на втором этаже ратуши был мрачен и строг, как сама пуританская совесть. Тяжёлые дубовые панели, почерневшие от времени и дыма каминов, поглощали свет, и даже полуденное солнце, пробивавшееся сквозь узкие стрельчатые окна, казалось здесь бледным и больным. Длинный стол, покрытый вытертым зелёным сукном, за которым восседал судья Сайлас Виндфорд, походил скорее на алтарь. По правую руку от судьи стоял его сын Тристан. Его красивое лицо было искажено ненавистью. Секретарь суда, тщедушный человечек с очками на кончике носа, сидел на отдельной скамье, готовый стенографировать каждое слово. У стен застыли четверо стражников.

В центре зала, на простом деревянном стуле с высокой спинкой, сидела леди Бланш Гринвуд. Руки её были скованы спереди тяжёлой цепью, а на тонкой шее поблескивал серебряный ошейник. Он был тесен — она то и дело чуть поводила плечами, будто пыталась сбросить его, но серебро лишь больнее впивалось в кожу. Бланш молчала, глядя в окно, за которым виднелось серое небо Вортимера.

У стены, прикованный к железному кольцу в полу, сидел Гидеон Грей. Камзол его был изорван, на голове не было парика, а на щеке алел свежий кровоподтёк. Юноше тоже не было дела до суда. Он жадно любовался леди Бланш, которую впервые видел в человеческом облике.

Она излучала красоту, которая останавливает дыхание и заставляет забыть о цепях, о тюрьме и о самой смерти. Светлые, почти белые волосы струились по её плечам и спине. Казалось, что даже при свете дня они мерцают лунным серебром. Лицо её было бледным, но не болезненно, а скорее фарфоровым, как у статуэтки, которую заботливая рука вынесла из тени на свет. Тонкая шея с изящным изгибом, талия, маленькие руки: всё в ней было выточено с величайшим искусством, словно природа воплотила в ней все свои лучшие замыслы. Гидеона удивляло, что даже в человеческом виде ее лицо сохраняло кошачьи черты: треугольная форма, большие голубые глаза миндалевидной формы и маленький аккуратный носик.

Цепи, грубо охватившие её запястья, не портили этого совершенства. Напротив, они лишь подчёркивали её звериную грацию, с которой она сидела на жёстком стуле, чуть склонив голову и глядя в окно, будто там, за серым небом Вортимера, ждало её что-то такое, что никакой судья не мог у неё отнять. Гидеон краем глаза заметил, что и Тристан, несмотря на напускной гнев, тоже невольно любуется подсудимой.

— Леди Бланш Гринвуд, — голос Сайласа Виндфорда прозвучал сухо, будто скрип пера по бумаге. — Перед вами законный суд города Вортимера. Вы обвиняетесь в колдовстве, сношении с дьяволом, обмане добрых христиан и наведении порчи. Именем Его Величества короля и Святой Церкви Англии я требую, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Ваше молчание будет сочтено за признание вины.

Бланш медленно повернула голову и посмотрела на судью. В её глазах не было страха. Усталость и лёгкое презрение, какое бывает у кошки, когда она наблюдает за мышью, которая слишком долго и бессмысленно суетится. Она не произнесла ни слова.

Сайлас нахмурился, перевернул несколько листов и продолжил:

— Согласно записям прихода Святого Кутберта, вы появились в Вортимере ровно пять лет назад. До этого времени вашего имени нет ни в одной церковной книге, ни в реестрах города, ни в метриках. Никто не знает, где вы родились, кто были ваши родители, и каким образом вы стали наследницей состояния. Извольте объяснить.

Бланш отвела взгляд. Она смотрела теперь на свои скованные руки, и под пальцами её чуть подрагивала цепь. Она дышала ровно, но её плечи, её спина, даже то, как она сидела, — всё в ней было настороженным, готовым к прыжку.

Тристан не выдержал. Он шагнул вперёд, и голос его зазвенел от возбуждения:

— Господин судья, позвольте мне! Я читал труды епископа Хопкинса и трактат «Молот ведьм»! В подобных случаях колдуньи часто отпираются, но их выдаёт тело. Я прошу разрешения…