Сайлас резко поднял руку, останавливая его. Его лицо слегка исказилось — то ли от досады, то ли от раздражения.
— Тристан, — сказал он ледяным тоном, — «Молот ведьм» — это папистский вздор! В Англии он не может быть руководством для суда. И если ты будешь цитировать католические трактаты в моём зале, я попрошу тебя покинуть его.
Тристан вспыхнул. Щёки его залились краской, но он сдержался, опустив глаза:
— Прошу прощения, господин судья. Я лишь хотел сказать, что…
— Ты хотел сказать, что читал книги, которые не должен был читать, — отрезал Сайлас. — У нас суды руководствуются Актом о колдовстве 1604 года, а не инквизиторскими бреднями.
Секретарь начал было записывать, но судья покачал головой. Клерк быстро скомкал лист и достал новый.
Сайлас выдержал паузу и снова обратился к Бланш:
— Леди Гринвуд, я повторяю вопрос. Кто были ваши родители? Где вы родились?
Бланш ничего не ответила. Только чуть склонила голову набок и медленно облизнула губы кончиком языка. Язык был розовым и быстрым, как у кошки, пробующей молоко. Тристан сжал кулаки. Он не мог молчать.
— Господин судья, — сказал он дрожащим голосом, стараясь говорить сдержанно, но торжество уже прорывалось наружу. — Вы видите сами. Она не человек. Она… она ведёт себя, как зверь. Обратите внимание на ее движения и мимику, люди двигаются иначе. Я уверен, что мы имеем дело не с женщиной, превращённой в кошку!
— А с кем же тогда? — нахмурился Сайлас.
— Позвольте показать вам, — смиренно ответил Тристан.
Сайлас нахмурился. Однако сын бросил на него такой умоляющий взгляд, что он медленно кивнул.
Тристан подошел к Бланш, она оскалила зубы и зашипела. Юноша, не обращая на это внимания, бесцеремонно приподнял волосы леди. Стражники побледнели, секретарь выронил перо, Сайлас сжал зубы.
Под волосами, у самого основания черепа, где у человека должны быть обычные уши, виднелись два маленьких остроконечных треугольника, покрытых короткой белой шерстью и с розоватым нутром. Они чуть дрогнули, когда на них упал свет, как у настороженного зверя, улавливающего опасный звук.
— Видите?! — воскликнул Тристан, отступая и указывая на неё дрожащей рукой. — Вы все видели! У нее кошачьи уши! Она не рождена женщиной, она создана колдовством! Её не было в церковных книгах, потому что она не человек! Та, что называет себя Бланш Гринвуд, — нечестивая помощница ведьмы, так называемый имп!
Сайлас Виндфорд медленно поднялся. Движение его было тяжёлым, будто он нёс на плечах не только годы, но и всю тяжесть своего призвания. Он обошёл стол, и его туфли гулко стучали по дубовым половицам. Каждый шаг отдавался в тишине зала, где теперь никто не смел даже дышать. Секретарь застыл с пером в руке, стражники переглянулись, а Гидеон подался вперёд на своей скамье, забыв о собственных цепях.
Сайлас остановился перед Бланш, осторожно потрогал ее кошачьи уши.
— Имп, — сказал он тихо. — Никогда такого не видел. Обычно они имеют вид животного… Но как же эта старая ведьма преисполнилась в темных искусствах…
Он перевёл дыхание, и в голосе его прорезалась сталь:
— Ты была кошкой, — сказал он, обращаясь к Бланш, и голос его звучал, как приговор. — Ты не человек. Ты не имеешь права называть себя леди Гринвуд. Ты — тварь, созданная для служения дьяволу, и тебе не место среди людей.
— Я никогда не притворялась человеком, — сказала Бланш. — Это все вокруг бросились за моим богатым приданным. Это вы все очень хотели, чтобы я была человеком, чтобы забрать меня и богатство моей… хозяйки.
Гидеон сидел неподвижно, будто пораженный молнией. Он уже успел смириться, что белая кошка — это леди Бланш. Но чтобы наоборот? Он много слышал о разных чудесах, но сейчас видел величайшее из них воочию.
— Значит, ты признаёшь, —продолжал Сайлас спокойным, почти ласковым голосом, — что ты не человек. Что ты — имп, фамильяр, созданный руками колдуньи. Это облегчает твою участь, дитя. Если ты расскажешь всё, что знаешь, церковь может проявить милосердие.
— Милосердие… — фыркнула Бланщ. — Вы называете это милосердием, господин судья? Когда сажаете в цепи женщину только за то, что она родилась не такой, как вы? Когда травите её, как дикого зверя, и пытаетесь вырвать признание, которого нет? Это не милосердие. Это дешевый фарс уличных актеров.
Сайлас нахмурился, но сдержал гнев:
— Я задаю вопросы. И ты будешь отвечать. Кто ещё помогал леди Арабелле в её занятиях? Кто из жителей Вортимера посещал ваш дом? Кто приносил ей вещи, чьи имена я должен знать? Отвечай, и я, возможно, буду милостив.
Бланш медленно облизнула губы и сказала:
— Леди Арабелла никому не причиняла зла. Она лечила больных, принимала роды, помогала бедным. Те, кто приходил к ней, приходили за помощью, а не за порчей. Я не назову имён, потому что они не совершили преступления.
— Преступления? — Тристан шагнул вперёд, голос его дрожал от праведного гнева. — Ты смеешь говорить о преступлениях, тварь?! Твоя хозяйка была ведьмой! Она убивала младенцев, травила скот, насылала болезни! И ты помогала ей! Ты была её глазами и ушами в этом городе!
Бланш медленно повернула голову к Тристану. Её глаза сузились, и в них на мгновение мелькнуло что-то такое, отчего юноша попятился на полшага.
— Если бы я была ее глазами, господин Виндфорд, — сказала она тихо, — я бы рассказала о том, как ты читал трактат о пытках и трогал при этом себя в срамных местах.
Сайлас побледнел. Рука его дрогнула, и он схватился за край стола, будто земля уходила у него из-под ног.
— Молчать! — его голос сорвался на крик. — Ты смеешь говорить непристойные вещи?! Я прикажу заковать тебя в кандалы и бросить в подвал, где ты будешь гнить до тех пор, пока не заговоришь!
