И разум сносит глупости хулу,

И прямодушье простотой слывет,

И доброта прислуживает злу.

Арабелла засмеялась:

— Ой, а ты помнишь, чем сонет заканчивается?

Бланш озадаченно замолчала. Человеческая память иногда ее подводила. Она силилась, но не могла припомнить чем заканчивалось стихотворение. Арабелла покачала головой и тихо сказала:

— Я тебя не держу, маленькая. Ступай. Будь, кем хочешь. Кто я такая, чтобы удерживать тебя…

Бланш поднялась и вышла из комнаты. Едва она ступила на улицу, тело её сжалось, потяжелело. Она упала на колени, ее конечности стали кошачьими лапами. Она побежала по узкому темному переулку. Но она была там не одна. Множество горящих глаз следило за ней из подворотни. Бланш перешла на галоп, ей вслед слышалось тягучее противное мяуканье. Сотни котов бежали за ней, наскакивали, пытались прижаться. Но у неё не было течки, и она не хотела их. Кошка шипела, отбивалась, рвала когтями, пока не вырвалась на широкую мостовую.

Здесь её едва не сбила карета. Лошади вздыбились, заржали. Бланш отскочила в последний миг. И тут же дверца кареты распахнулась. Из неё выскочил Тристан Виндфорд. Он схватил её за шиворот одной рукой, второй вынимая серебряный амулет. Его глаза горели холодным торжеством:

— Наконец-то! Вот ты и попалась, порождение Преисподней!

Он начал мучить её. Амулет жёг шерсть, пальцы сжимали горло, голос читал молитвы, от которых кровь стыла в жилах. Бланш билась, царапалась, кричала уже почти по-человечески.

Но тут раздался боевой клич:

— Меч Господа и Гидеона!

Со всех сторон на Тристана бежали Гидеоны, вооруженные тростями. Бланш не могла даже сосчитать сколько их, но почему-то была уверена, что ровно триста. Тристан выругался сквозь зубы, боясь при этом хулить Господа. Он выпустил Бланш и побежал прочь, но Гидеоны окружили его, начали бить тяжелыми набалдашниками. Кошка закрыла глаза, не в силах вынести этого зрелища, а когда снова открыла, Гидеон был один. Тристана нигде не было. Юноша наклонился и осторожно поднял Бланш на руки. Она дрожала всем телом, он прижал её к груди, и она уткнулась мордой ему в шею.

— Я вспомнила… — сказала она ему.

— Что ты вспомнила, любимая? — спросил Гидеон.

— Чем заканчивается сонет…

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

— Только ради тебя, — прошептала она беззвучно. — Только ради тебя я ещё хочу быть человеком.

Тристан открыл глаза. Он лежал на холодном чёрном мраморе. Вокруг стояли зеркала. Бесконечные, уходящие вверх до самого неба, которого не было, и в стороны до самого горизонта, которого тоже не было. Только ряды отражающих поверхностей, в каждой из которых дрожал его собственный силуэт. Свет лился непонятно откуда: бледный, зеленоватый, как таинственное свечение гнилого дерева, он не отбрасывал теней, множил отражения до бесконечности. Юноша по привычке первым делом заглянул в ближайшее зеркало. Он очень любил свое лицо, считал, что его внешность была следствием особого расположения Господа. Тем более, что мать всегда так говорила.

Его щеки были идеально чисты, ни следа уродливого шрама. Он с облегчением выдохнул. Все, что происходило с ним последние недели, все было просто сном, кошмаром. Или мороком Дьявола. Но он сумел его развеять. Совсем, как Христос в пустыне. Как он тогда сказал Врагу Человечества: «Отойди от меня, Сатана!». Такой же девиз на его амулете, изгоняющем бесов… Кстати, где он?

Тристан пошарил рукой за пазухой, и тысячи его двойников повторили этот жест. Пусто. Его амулета не было. Где же он? Может, обронил? Юноша начал лихорадочно шарить по мраморному полу. А потом краем глаза уловил движение. Подняв глаза, в одном из зеркал он увидел себя, только другого. На щеке сочащийся кровью шрам, одежда грязная и изорванная, будто он скитался месяц, не имея крова.

— Опять ты… — прошипел Тристан, выхватывая шпагу.

Уродливый двойник улыбнулся и повторил его жест. Тристан сделал выпад и пронзил его в зеркале. Оно зазвенело и осыпалось осколками. Но уродец тут же появился в соседнем отражении. Тристан снова ударил, но тут же во всех прочих зеркалах появилось отражение Нечистого.

— Христос, дай мне силы сокрушить легион демонов! — крикнул Тристан.

— Мы не демоны, — в один хрустальный голос ответили отражения. — Мы — Тристаны, твои предки.

— Меня не проведешь, порождение тьмы! — прорычал юноша, поражая очередное зеркало.

— Тебя никогда не удивляло, почему тебя так назвали? — спросил один из двойников. — Странное имя для доброго англиканина. Не Сайлас, не Джон, не Илеас, не Томас. Что за бретонское извращение!

— Так звали моего благочестивого прапрадеда! — отрезал Тристан.

— Верно! — ответил один из демонов в зеркале. Но нем была непривычная одежда, будто он жил несколько веков назад. — Это я! Тристан Виндфорд, прозванный Иерусалимским. Я построил церковь в Стоук-Холлоу. Я совершил паломничество в Святую Землю, где и закончил свой земной путь…

— Ты коварный демон с тысячью лиц! — ответил Тристан, разбив зеркало с Тристаном Иерусалимским.

— А ты знаешь, что меня назвали в честь Тристана Мученика? — спросил Тристан Иерусалимский из соседнего зеркала. — Он нес слово Божие язычникам на берегу Балтийского моря, и они принесли его жертву своим кровавым идолам!

— Знаю… — ответил Тристан. — Но ты просто принял облик моего предка!

Он с ненавистью ударил по зеркалу, где был его двойник, только изуродованный и обгоревший. Тот появился в соседнем зеркале и просипел обожженными губами:

— Я получил имя в память о Тристане Отшельнике, что жил на острове Иннис-Кэр. Он удалился от мира, чтобы в безмолвии молиться за души грешников. Сорок лет он прожил на той скале, питаясь рыбой и диким мёдом, и ни разу не ступил на большую землю. Когда его нашли мёртвым, тело его не истлело, а лицо сияло светом.