Корнелиус, который всё это время стоял, разинув рот, вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, отчего помпон подпрыгнул.

— Скала Ветров! — воскликнул он. — Знаю это место! Там живёт один старый зловредный дух! Слушайте, я поймаю его однажды! Посажу в зеркало, и он будет мне служить как дворецкий!

Бланш в ответ на его слова зло мяукнула. Он повернулся к ней:

— Здравствуй, имп! Кто тебя научил этим ругательствам? Воспитанные кошки так не выражаются!

Бланш в ответ снова что-то промяукала.

— Арабелла? Давно ее не видел. Совсем меня забыла. Раньше навещала иногда, а теперь совсем стыд потеряла.

Бланш издала злой рычащий звук.

— Как умерла?! Жалко... Хорошенькая была. Предлагал ей бессмертие, не захотела, глупая. Не хочу, говорит, замуж за этого твоего немца... Ну как так? Прекрасная была же партия...

Гидеон кашлянул, обращая на себя внимание. Старик посмотрел на него, будто увидел впервые:

— Чем могу быть обязан, молодой человек?

— Нам нужна помощь... — сказал Гидеон. — Бланш... в смысле этой чудесной кошке... нужна помощь. Ей все трудней обретать человеческий облик.

Старик удивленно схватил себя за бороду:

— А она умеет?! Ого... И какой же мастер подверг ее столь искусной трансмутации?

— Муррья, – ответила Бланш.

— Надо же... И у кого Арабелла такому научилась? Талантливая девочка... Жаль, больше меня не навещает.

— Так вы сможете нам помочь, мастер Корнелиус? — спросил Гидеон.

Старик сгреб бороду в кулак:

— Задача весьма непростая... Но... — он захихикал, потирая руки: — Но жутко интересная!

Скала Ветров поднималась над зелёными холмами, как обломанный клык древнего зверя. Робин оставила лошадь у подножия. Дальше была лишь крутая тропа. Робин карабкалась вверх, цепляясь за выступы, сдирая кожу с ладоней, но не чувствуя боли. В груди всё горело, каждый вдох отдавался сухим колючим огнём.

Ветер на вершине был другим. Не чета ласковому морскому бризу, что ласкал гавань Вортимера. Он рвал одежду, хлестал по лицу, завывал в расщелинах замогильным голосом. Он дул сразу со всех сторон, закручиваясь в бешеные воронки над самым обрывом, где внизу, в туманной дымке, угадывалось холодное серое море.

Робин упала на колени. Её волосы рванулись вверх, как языки пламени, и ветер хлестал ими по мокрым щекам, но она не пыталась их убрать. Она смотрела в серое небо, в эту бесконечную пустоту, где не было ни облаков, ни птиц, ничего, кроме этого проклятого ветра.

— Ариэль! — крикнула она.

Голос сорвался, превратился в хрип, который ветер тут же унёс и разметал по скалам. Она попыталась снова, но из горла вырвался только сдавленный всхлип.

— Ты слышишь меня?! — закричала она, уже не заботясь о том, как это звучит. — Я здесь! Я пришла! Я пришла проститься! Но я не хочу! Я не хочу, слышишь?!

Ветер свистел в ушах. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с холодным потом, и ветер тут же срывал их с щёк, но новые текли снова.

— Они все помнят! — крикнула она в пустоту, и голос её дрогнул. — Бланш помнит! Гидеон помнит! Он даже не знал тебя по-настоящему, а помнит! Финн тоже… И этот чёртов Тристан! Этот лицемер, даже он помнит! Нас пятеро! Ты слышишь, Ариэль?! Тебя помнят!

Она ударила кулаком по камню. Боль вспыхнула в костяшках, но она даже не обратила на это внимания.

— Я помню! — её крик сорвался на рыдание. — Я помню каждое слово! Я выжила ради тебя! А ты ушёл! Ты ушёл, Ариэль! Как ты мог?!

Она опустила голову, уткнулась лбом в холодный камень, и плечи её сотрясались от беззвучных рыданий. Ветер выл вокруг неё, будто оплакивал вместе с ней. И Робин, несмотря на шум, начала петь. Сначала тихо, потом все громче, ее голос нарастал, заставляя даже ветер присмиреть. Она пела колыбельную. Но она в ее устах была больше похожа на древнюю молитву или гимн. Её голос всхрипывал, но она продолжала снова и снова, будто от этого зависела ее жизнь. В конце концов, легкие не выдержали. Девушка закашляла и бессильно опустилась на холодный камень. Ветер бесновался вокруг неё.

— Вортимер… — прошептала она. — Я все поняла. Знаешь, чего я хочу, Вортимер? Если ты бог, то я хочу, как у папистов, быть твоей монахиней… Если черт, быть твоей ведьмой. Я хочу служить тебе, Вортимер… Даже если ты будешь молчать… Я все равно буду приходить сюда… Я сама. Буду здесь сама. Придумаю свои молитвы. И пусть меня повесят как язычницу или ведьму… Мне все равно.

Из глаз Робин текли слезы, но ветер тут же их осушал. И вдруг она услышала тихий шепот:

— Я здесь, Робин.

Девушка замерла. Слёзы всё ещё ползли по её лицу, но она подняла голову, и глаза её расширились.

— Вортимер?

— Я здесь, — повторил шёпот, и ветер на миг стих, будто прислушиваясь. — Я с тобой, моя девочка… Я никогда тебя не брошу. Никогда…

Она вскочила на ноги так резко, что закружилась голова. Ветер снова ударил ей в лицо, но она не отворачивалась. Робин стояла на самом краю обрыва, вся мокрая от слёз, растрёпанная, в рваной одежде, и смеялась.

— Ты жив! — крикнула она из последних сил. — Ты жив! Я знала!

— Тише, милая, тише… Ты сорвала голос…

— Хорошо, тогда я… буду радоваться иначе… — беззвучно ответила девушка.

Она сделала шаг вперёд, на самый край обрыва, где ветер был сильнее всего. А затем начала танцевать. Это был древний танец, который она видела лишь однажды, когда была совсем маленькой, на деревенском празднике в канун Бельтайна. Старые люди водили хороводы вокруг костров, а ветер кружил над ними, и они поднимали руки к небу, прося у него дождя или хорошего урожая.