В церкви было сумрачно. Готические окна-ланцеты почти не пропускали света: стекла в них были мутными, покрытыми вековой грязью. Только в одном окне, в боковом приделе, ещё теплился слабый отсвет. Это был старый витраж, чудом уцелевший после того, как церковь перестроили из католической в англиканскую. Робин медленно пошла к нему, чувствуя под ногами холод каменных плит. Где-то наверху скрипели дубовые балки, и ветер завывал в щелях. Она подошла ближе и подняла голову.

Ангел смотрел на неё сверху вниз. Он был прекрасен. Витраж изображал архангела в длинных золотых одеждах, с распростёртыми крыльями, которые переливались глубоким синим и пурпурным. Его лицо было спокойным и добрым, а глаза ярко-голубыми, будто кусочки неба, застывшие в стекле. Солнечный свет, пробиваясь сквозь витраж, окрашивал пол у ног Робин в алый и золотой.

Ангел тихо пел. Робин замерла, боясь дышать. Голос был тихим, чистым, без единой фальшивой ноты. Это была колыбельная, песня без слов, одна лишь мелодия, которую она помнила с детства. Она текла сквозь холодный воздух, согревая его, будто живой огонь.

Робин еще раз посмотрела на него и вздрогнула. До нее только сейчас дошло, что у ее хранителя было такое же лицо, как у Тристана Виндфорда: бледное, обрамлённое белокурыми волосами, с тонкими плотно сжатыми губами и голубыми глазами. Только в нём не было злости и высокомерия. Но все равно, как так?! Робин закричала в испуге и вынырнула из пучины забытия.

Она лежала на кровати в спальне леди Арабеллы, тяжело дыша, вся в холодном поту. Рука судорожно сжимала край подушки. Но колыбельная никуда не делась, кто-то продолжал ее петь тихим шелестящим голосом.

— Ариэль? — удивилась Робин.

Песня прервалась.

— Я тебя вспомнил, девочка… — тихо отозвался Ариэль. — Как ты изменилась… Теперь такая взрослая.

По щеках Робин покатились крупные горячие слезы, но она чувствовала не горечь, а облегчение.

— Я искала тебя… Столько лет… — говорила она и чувствовала, как к ней нежно прикасаются чьи-то невидимые руки.

В подземелье ратуши Вортимера время текло иначе. Здесь не было утра и вечера. Здесь царил вечный полумрак. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом плесени и ржавчины. Гидеон сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он уже давно перестал считать часы. Серая крыса прошмыгнула в углу, но он даже не повернул головы. Он думал о Робин, о Финне, о том, как глупо всё обернулось, и о том, что он, возможно, увидит дневной свет только в день повешения.

И тут из-за стены донеслись еле слышные всхлипывания. Гидеон обратился в слух. Звуки исходили из камеры, где держали леди Бланш. Гидеону так и не довелось увидеть ее в человеческом обличье. Но он живо представил, как она сидит несчастная и измученная. И на его глазах тоже выступили слезы, так всегда бывало, когда он представлял себя на месте другого. Он прильнул к стене, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить стражу:

— Леди Бланш? Вы здесь? Вы слышите меня?

Плач стих. Повисла напряжённая тишина. Потом он услышал её голос, такой несомненно принадлежал красивой молодой особе:

— Убирайся.

Гидеон замер. Он явно не ожидал подобного ответа.

— Я… я просто хотел узнать, всё ли с вами в порядке.

— В порядке?! — её шёпот дрожал от гнева. — Ты спрашиваешь, в порядке ли я? Я в тюрьме, на мне цепи, меня будут судить как ведьму и повесят, или ещё что похуже придумают. И ты, с твоей… с твоей девицей… смеешь спрашивать, в порядке ли я?

— С моей девицей? Я здесь один, госпожа.

— Я вас видела вдвоем. Сначала думала, что ты другой, лучше, чем прочие женихи. А ты...

— Я не имел намерения на вас жениться, леди Бланш...

— Я уже это поняла. А что ты тогда хотел?

Гидеон вздохнул и задумался. Действительно, а что он тогда хотел? Но леди за стеной ждала ответа, и он вопреки своей привычке решил сказать правду:

— Мы с моей подругой хотели вас обокрасть... Но позже я... не знаю, что я хотел.

— Так и знала. Никому нельзя доверять...

— Простите меня, я лишь слабый человек.

Бланш не ответила. Долгая тишина, в которой слышно было только, как она тяжело дышит. Наконец, она выдохнула, и голос её стал глуше, будто она прижималась лицом к стене:

— Они надели на меня ошейник.

Гидеон нахмурился:

— Ошейник?

— Серебряный, — её голос дрожал, — с выгравированными псалмами. Он… он не даёт мне превратиться. Я чувствую его постоянно. Он жжёт, как огонь, даже когда не двигаюсь. А когда пытаюсь призвать свою вторую природу… — она замолчала, с трудом сглатывая. — Боль такая, будто мне в горло вбили раскалённый гвоздь.

Гидеон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Это зверство, — прошептал он с такой холодной яростью, какой она от него не ожидала. — Они звери... Хотя я даже о зверях не могу судить столь строго.

— Мне больно, — прошептала Бланш. — Я не могу спать, не могу думать… Я даже плачу от боли, а это так унизительно.

Она замолчала, и Гидеон услышал, как она судорожно вздохнула.

— Знаешь, — добавила она с горькой усмешкой, — вчера я думала, что ты другой. Что ты… что ты не такой, как все эти охотники за приданым и фанатики. А оказалось, что ты просто очередной проходимец. Только более красноречивый.

Гидеон хотел возразить, но понял, что любые слова сейчас прозвучат как оправдания. Он прижался лбом к стене и ответил: