— Но я здесь, рядом с вами, в той же тюрьме, и меня тоже повесят, если им вздумается. У меня нет причин лгать сейчас.

Она всхлипнула и спросила:

— Зачем ты пришёл в ратушу?

— Чтобы спасти вас, — ответил он.

— Зачем?

— Потому что... я не могу оставить в беде кошку или красивую девушку...

— Ты меня не видел в человеческом обличье.

— Мне и не надо, чтобы понять, что вас надо спасать.

В темноте было слышно, как она задержала дыхание.

— Опять игры и обман, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней злости.

— Не находите, что ставки в этой игре высоковаты?

Повисла долгая пауза. Гидеон слышал, как она шевелится, наверное, пытается сесть удобнее, и вздыхает от боли, когда ошейник касается кожи.

— Мне нужно отвлечься, — наконец сказала она. — Если я буду думать только об этом всём, я сойду с ума. Расскажи что-нибудь.

***

В большом особняке сэра Генри Эшбриджа, что стоял на тихой улице недалеко от Сент-Джеймса, маленький Гидеон впервые почувствовал, что такое сытость и чистая постель. Сэр Генри, строгий, но справедливый джентльмен, взял его в дом как слугу и компаньона для своего единственного сына Эдварда.

Мальчики были почти ровесниками, но разница между ними бросалась в глаза с первого взгляда. Гидеон был красивее и умнее, и обладал природной грацией уличной кошки. Он двигался бесшумно, улыбался обезоруживающе и запоминал всё с первого раза. Эдвард же рос тяжеловатым, медлительным и злым от постоянного сравнения.

Старый господин души не чаял в новом мальчике. Он лично проверял его успехи в латыни и фехтовании, заказывал для него одежду не хуже, чем для родного сына, и часто сажал Гидеона рядом с собой за ужином. В доме начали шептаться. Слуги переглядывались и говорили, что «молодой мистер Гидеон, похоже, не просто найдёныш». Ходили упорные слухи, что он — внебрачный сын сэра Генри от какой-то лондонской красавицы. Сам Гидеон никогда не осмеливался спросить об этом у своего доброго покровителя.

Так прошло почти десять лет. Гидеон вырос в красивого обаятельного юношу, который затмевал наследника во всём. Эдвард ненавидел его всё сильнее.

А потом в дом пришла оспа. Она уложила в постель всех, кроме Гидеона, который успел переболеть ей в детстве. И когда зараза ушла, сэр Генри так и остался лежать в постели, откуда его перенесли в могилу. У Эдварда после нее все лицо осталось покрытым шрамами и рытвинами. Он больше не мог терпеть у себя дома этого выскочку-простолюдина. Молодой господин потребовал, чтобы Гидеон немедленно убирался на все четыре стороны.

Ему было семнадцать. За спиной ничего, кроме умения нравиться и острого ума. В тот же вечер его позвала вдова покойного — леди Элизабет. Ей было за пятьдесят. Некогда красивая женщина, ныне жеманная старуха в парике и щедро напудренная, чтобы скрыть следы своей неправедной жизни. Она закрыла дверь своей гостиной, налила Гидеону вина, испытующе посмотрела на него:

— Ты можешь остаться.

— Но как же ваш сын?

Она подошла ближе, коснулась пальцами его щеки:

— Я была добра к тебе все эти годы. Теперь будь добр ко мне. И я позабочусь, чтобы ты ни в чём не нуждался, и чтобы мой дорогой сын смирился с твоим присутствием.

Гидеон долго молчал. За окном шёл холодный лондонский дождь. У него не было ни денег, ни покровителей, ни будущего. Он медленно кивнул:

— Как пожелаете, миледи.

Он слился с госпожой в своем первом в жизни поцелуе. А буквально несколько мгновений спустя и лишился девственности прямо в этом же кабинете, на шкуре медведя. Это было не так ужасно, как могло показаться. Леди Элизабет будто вновь помолодела и одарила его такой страстью, какую не способна дать иная юная девушка.

Так началась его новая жизнь. Поначалу Гидеон думал, что сможет это вынести. Леди Элизабет действительно была щедра: красивые одежды, хорошая еда, денежные подарки. Но очень скоро он понял, что стал её любимой живой игрушкой.

Сначала она требовала его только по ночам. Потом стала звать и днём. А спустя несколько месяцев начала приглашать «на чай» своих престарелых подруг — таких же богатых вдов и скучающих аристократок. Старые, напудренные, увешанные драгоценностями вдовы и дамы полусвета собирались в гостиной леди Элизабет на вечерние посиделки. Они пили шоколад, сплетничали и откровенно рассматривали Гидеона, будто он был выставленным на продажу жеребцом. Леди Элизабет гордо представляла его: «Мой протеже, дорогие, такой умный и послушный мальчик». Некоторые из гостей просили леди об услуге, чтобы юноша погостил у них дома. И добрая хозяйка никому не отказывала. Тогда Гидеону приходилось ублажать хозяйку дома, где он был гостем. Впрочем, они дошли до такого бесстыдства, что время от времени развлекались с ним прямо во время посиделок у леди Элизабет. А прочие собирались и смотрели на происходящее, будто театральное представление, и даже хлопали в ладоши.

Однажды ночью, когда леди Элизабет особенно усердно развлекалась с ним в присутствии двух своих подруг, юноша не выдержал. На следующее утро он собрал небольшой узелок и попытался уйти через чёрный ход. Но у ворот его перехватили двое лакеев, которые следили за ним. Его привели обратно в комнату, и леди Элизабет, гневная и бледная, сказала ему холодно:

— Ты никуда не уйдёшь, мой дорогой. Ты — моё сокровище, и я слишком дорого заплатила, чтобы потерять тебя. Если попытаешься ещё раз, я прикажу запереть тебя в комнате, где ты будешь ждать, когда я соизволю тебя посетить.

Он не поверил ей до тех пор, пока на следующий день ему не принесли завтрак в комнату, а дверь заперли снаружи. В комнате была кровать, стол, стул и маленькое окно, выходившее в глухой внутренний двор. Ему не давали свечей, чтобы он не мог сжечь засовы. Только пищу и воду.

Так он провёл две недели. Леди Элизабет приходила к нему по ночам, иногда одна, иногда с подругами. Они смеялись, пили вино, и Гидеон должен был развлекать их, иначе его оставляли без еды. Он научился улыбаться, когда внутри всё кипело от ярости, и говорить ласковые слова, когда ему хотелось задушить их всех.