Если я когда-нибудь и собираюсь это сделать, то только сейчас.

Прежде чем я успеваю передумать, я ставлю чашку, встаю и подхожу к концу неофициальной очереди. Мои ботинки глухо стучат по доскам террасы. Никто не смотрит дважды; я просто еще одна фанатка с прической в виде шлема и телефоном.

Я нахожу свое место позади троицы парней в спортивных костюмах, обсуждающих по-английски, попадет ли он в общий зачет чемпионата мира в этом сезоне. Их голоса сливаются со звоном посуды и низким гулом лифта. Очередь передо мной немного сдвигается, когда делается еще одно селфи.

Я вытаскиваю телефон из кармана, открываю камеру и держу ее в руке в перчатке. На экране отражается мое собственное лицо, раскрасневшееся от ветра, с немного расширенными глазами.

Когда я принимаюсь за медленное, неуклюжее продвижение — шаг, подожди, еще шаг — что-то знакомое скручивается у меня в животе. Не волнение. Не просто.

Мое тело помнит эту позу.

Жду. Расправляю плечи. Притворяюсь, что не считаю людей перед собой, пока не настанет моя очередь быть замеченной.

Я уже стоял так раньше.

Не на деревянной террасе с лыжами, сложенными у стены, и запахом кофе и солнцезащитного крема в воздухе, а в клубе в Праге, где воздух был достаточно густым, чтобы пить, а от басов у меня стучали зубы.

В моей голове холодный, тонкий горный свет складывается в цветные вспышки. Запах воска и жареного лука сменяется потом, дешевыми духами и разлитой водкой. Негромкое бормотание на немецком и английском превращается в рев голосов, перекрикивающих плохой ремикс.

Питер стоял на маленькой сцене в глубине зала, в наушниках, с поднятой рукой, залитый синими и красными огнями, как будто он сам заплатил за них. Люди двигались вокруг него, как снег движется вокруг камня в реке — закручиваясь спиралью, сталкиваясь, снова осыпаясь. Девушки придвинулись ближе к кабинке диджея, образовав негласную очередь сбоку от нее, делая вид, что просто танцуют возле колонок.

Я был одним из них, сжимал липкий пластиковый стаканчик и притворялся, что мне все равно, видит он меня или нет.

Каждые несколько минут он наклонялся вперед, жестом приглашая кого-нибудь подняться. Девушка визжала, поднималась на две ступеньки, и он втягивал ее в свою орбиту на одну песню — рука у нее на талии, губы возле уха, как будто она только что выиграла какой-то приз. Затем начинался следующий трек, и он разворачивался, а она возвращалась в толпу, сияющая и ошеломленная.

Когда его взгляд наконец остановился на мне, это было похоже на солнечный свет, пробивающийся сквозь дым.

Ты, одними губами произнес он, указывая пальцем, как будто был хоть какой-то шанс, что он имел в виду кого-то другого. Я рассмеялась, звук затерялся в музыке, и поднялась по ступенькам с бьющимся в горле сердцем. Он взял меня за руку, неуклюже развернул к себе, наклонился, чтобы сказать что-то, чего я не расслышала, и я подумала: "он выбрал меня".

Я светился от этого неделями.

Та ночь с Питером превратилась в семь лет той же динамики, только в другом освещении.

Текстовые сообщения, которые были не столько вопросами, сколько командами: Не надевай это платье, это слишком, набирались на мой телефон перед вечеринкой.

Такие моменты, как когда я приходил встретиться с ним на вечеринку, переполненный адреналином, потому что компания согласилась на мою новую почасовую ставку, а он едва поднимал глаза от своего пива. Расслабься, ты не какой-нибудь влиятельный руководитель, сказал он, ухмыляясь. Ты учишь глаголам скучающих подростков. Все за столом рассмеялись. Я тоже смеялась, щеки горели, и говорила себе, что была слишком чувствительна к уколу, который почувствовала.

Или ночи, много ночей, когда я была уставшей и не в настроении, а он все равно заталкивал меня в постель. И те ужасные минуты, когда он ухмылялся перед своими друзьями и шутил, что я фригидная, дохлая рыба в постели, если не была пьяна. Они ревели. Я проглотил обиду, запив ее пивом, и пошутил о том, что мне нужно поработать над своей техникой.

Каждый раз я все больше замыкалась в себе. Каждый раз я говорила себе, что это нормально. То, что меня выбрали, стоило нескольких шуток. Стоило нескольких строк. В них стоит подождать.

- Следующий, - произносит кто-то впереди, и этот звук возвращает меня на террасу.

Я моргаю, и клуб исчезает. Ни разноцветных огней, ни липкого пола. Только блики от снега, шарканье ботинок, мягкое шипение кофемашин для приготовления эспрессо внутри. Фабио уже за три селфи от нас, стоит у ступенек с той же непринужденной улыбкой для прессы, выполняя движения с эффективностью человека, который делал это тысячу раз.

Я смотрю на свой телефон, на свою руку, сжимающую его.

Я снова буквально стою в очереди. Жду другого мужчину в центре комнаты, который даст мне тридцать секунд и сфотографирует, чтобы я могла почувствовать, что я существую.

Осознание этого ударяет мне в затылок, как холодный воздух. Это не заставляет меня выйти — мои ноги остаются там, где они есть, ботинки стоят на деревянных досках, — но что-то под моими ребрами становится жестким.

Думаю, дело не в нем, горло сжимается. Он просто работает.

Это обо мне и о форме, которую мое тело все еще умеет принимать: терпеливая, полная надежд, готовая посмеяться над собой прежде, чем у кого-либо другого появится такая возможность.

Парни передо мной подходят. Теперь их очередь — быстрая улыбка, рука обнимает за плечи, вспышка, спасибо. Затем они расступаются, болтая, и внезапно передо мной остается только один человек.

Мои ладони в перчатках влажные. Мой желудок делает то же ужасное движение, что и в ту первую ночь, когда Питер указал на меня через комнату.

Я делаю небольшой вдох и делаю шаг вперед.

Вблизи он выглядит почти точно так же, как на моем экране, и совсем не так, как на нем самом, и то, и другое одновременно. Та же линия подбородка, которую я видел по телевизору, тот же нос, все еще немного красный от холода, те же волосы, глупо приглаженные шлемом. Но его глаза темнее, чем я ожидала, в уголках обозначились усталые морщинки, которых никогда не видно ни на одной фотографии спонсора.

- Привет, - выдавливаю я по-немецки, что звучит слишком официально.

Он одаривает меня улыбкой. Той самой. Не широкая подиумная ухмылка, а чуть более профессиональная — в уголках рта, совсем не возле глаз.

“ Привет, ” отзывается он с мягким акцентом. - Фото?

Я киваю, горло слишком сжато, чтобы рисковать словами. Моя рука движется на автопилоте: разблокировать, направить камеру, поднять руку. Он встает рядом со мной, не совсем касаясь, поворачивая лицо к объективу с отработанной точностью.

“ Готов? - Слышу я свой голос.

- Да, - говорит он.

Я нажимаю кнопку. Телефон делает быструю серию — три снимка, нет времени проверять. За секунду до того, как я опускаю его, я вижу наши лица на крошечном экране: он на переднем плане, я на полшага позади, волосы в шлеме не идут мне на пользу.

“ Спасибо, ” быстро говорю я, отступая назад, уже не мешая тому, кто стоит у меня за спиной. “Удачи в Адельбодене”.

Это вырывается прежде, чем я успеваю это остановить. Его голова слегка наклоняется, глаза встречаются с моими на самый короткий миг. Это доля секунды реального внимания, как при фокусировке объектива фотоаппарата.

Затем кто-то называет его по имени, тренер или товарищ по команде, и момент наступает. Он кивает, возвращаясь к улыбке фаната, уже слегка поворачиваясь к следующему собеседнику.

- Спасибо, - говорит он обыденно и вежливо, но я не уверена, на удачу это или по привычке.

Я автоматически отступаю, ботинки тяжелые, сердце снова бьется как у барабанщика. Мои руки трясутся так, что я чуть не роняю телефон, поэтому я надеваю обе перчатки и пробираюсь обратно между столиками к своему месту на солнце.

Мой капучино остыл.

Конечно, так и есть. Пока я стояла в очереди, оно остывало, пена сверху осыпалась печальной коркой. Я опускаюсь на стул и ставлю чашку сильнее, чем нужно. Фарфор издает тихий обиженный звон.