Я открываю перед ней пассажирскую дверь. Она удивленно приподнимает бровь, но садится без комментариев. Я обхожу машину, сажусь со стороны водителя, и какое-то время мы просто сидим в маленьком пузырьке тишины, который предлагает машина: никаких объявлений, только наше дыхание и тиканье остывающего металла.
“ Готов? - Спрашиваю я, вставляя ключ в замок зажигания.
Она кивает, ее руки уже теребят ремень безопасности. - Если ты и в этот раз не разобьешься, мы назовем это идеальным днем.
Я фыркаю, завожу двигатель и вытаскиваю нас с места. Движение вокруг вокзала — обычная зальцбургская неразбериха: автобусы, такси пересекают полосы движения, туристы выходят там, где не следует. Обычно я бы немного выругался, проскальзывая в промежутки на автопилоте. Теперь я тупо осознаю, что ее бедро находится в нескольких сантиметрах от моего, что ее духи - это не что иное, как чистые волосы и путешествия, и все же их почему-то достаточно, чтобы заставить мою кожу гудеть.
Сначала она молчит. Руки сложены на коленях, глаза следят за дорогой. Напряжение между нами реальное, физическое, оно заполняет машину больше, чем ее сумки. Мы раздевали друг друга в коттедже и в гостиничном номере, напоминаю я себе. Почему—то это — джинсы, дневной свет, отсутствие оправданий штормам или адреналину - кажется более обнаженным.
Как только мы въезжаем на съезд автобана и движение выравнивается, она медленно выдыхает, как будто задерживала дыхание с момента выхода на платформу. Одна ее рука отрывается от колен, поднимается вверх и легко опускается на мое плечо: просто ее пальцы, осторожное прикосновение к ткани куртки.
“Ты странно выглядишь без лыжного снаряжения”, - говорит она. “Как будто ты действительно человек”.
“ Никому не говори, ” отвечаю я, но мой голос звучит немного грубее, чем мне хотелось бы. Ее рука остается там, где она есть, теплая и отвлекающая. Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я ощущаю его вес.
Через несколько километров она позволяет своим пальцам скользнуть вниз, небрежно, как будто просто потягивается. От плеча к предплечью, к бицепсу, затем дальше, по предплечью к тому месту, где моя рука лежит на рычаге переключения передач, ее кожа касается костяшек моих пальцев; электричество пробегает по моей руке, как будто я схватился за провод под напряжением.
- Злата, - говорю я с предупреждением в голосе.
“ Ммм? ” невинно отвечает она, не отрывая глаз от дороги. Ее пальцы медленно проводят линию по тыльной стороне моей ладони, затем поднимают, затем делают это снова.
Моя челюсть сжимается. Я переключаюсь на пониженную передачу для грузовика, резче, чем нужно. Машина вздымается, оседает. Мой пульс не бьется.
“Продолжай в том же духе, - говорю я, - а я притормаживаю на следующей стоянке”.
Она наконец смотрит на меня, скривив губы. - И что потом, туристка-слаломистка?
- Тогда, - говорю я, снова переводя взгляд на дорожку, потому что, если я буду смотреть на нее слишком долго, я пропущу съезд, - мы не доберемся до Райтеральма, и мой физиотерапевт убьет меня, потому что завтра мои ноги будут бесполезны.
Ее рука соскальзывает с моих пальцев и вместо этого опускается мне на бедро. Не высоко, не низко, просто теплая тяжесть на мышцах над моим квадрицепсом. Ее большой палец совершает холостой ход, кружа по джинсовой ткани. Она точно знает, что делает; я вижу это по самодовольным чертам ее профиля.
“Может быть, я хочу, чтобы твои ноги были бесполезны”, - беспечно говорит она. “Уравняем условия игры”.
Я выдыхаю через нос. Дорога впереди прямая, ясная и скучная. Мое воображение - нет. Каждый нерв под ее ладонью бодрствует; остальное мое тело следует за ним.
“ Злата. ” Мой голос без разрешения понижается. “Остановись, или я действительно съезжу на обочину и грубо оттрахаю тебя на какой-нибудь стоянке для дальнобойщиков, и тогда весь этот ”тренировочный блок в межсезонье" станет совсем другим лагерем".
Она смеется, тихо и восхищенно, и отводит руку назад ровно настолько, чтобы это было технически прилично, пальцы все еще покоятся на внутренней стороне моего колена. Это никак не охладит кровь, и без того бурлящую на юге.
“Это должно быть угрозой или обещанием?” - спрашивает она.
“ И то, и другое, ” отвечаю я. Я крепче сжимаю руль; я чувствую мозоли на коже. - И я бы предпочел заняться этим в постели, где не пахнет дизельным топливом.
Она удовлетворенно хмыкает и, наконец, позволяет своей руке полностью опуститься на собственную ногу. Воздух в машине не становится менее заряженным. Каждый километр в сторону Райтеральма похож на инспекцию гонки, напряжение нарастает, все нервы настроены на одно и то же: ее тело рядом с моим, воспоминание о ней в моих руках, тот факт, что на этот раз мне не нужно притворяться, что через несколько часов наши пути разойдутся.
К тому времени, когда мы сворачиваем с главной дороги и в канавах появляются первые пятна грязного снега, я принял ровно одно четкое решение: никаких быстрых остановок. Не сегодня. Я хочу отвести ее к себе домой, закрыть дверь и как следует снять это напряжение, слой за слоем, пока между нами не останется ничего, что было бы похоже на несчастный случай.
***
Лестница, ведущая в апартаменты федерации, пахнет воском, влажным бетоном и чьей-то переваренной картошкой. Не совсем соблазнительный саундтрек. Я закидываю ее сумку через дверь, включаю свет, и квартира словно просыпается: односпальная кровать, тонкий матрас, письменный стол с моим ноутбуком и кружкой кофе на деревянной поверхности, сушилка, прогибающаяся под слоями основы, запасные ботинки, засунутые в пакеты на молнии в углу. Печальное растение у окна наполовину засохло, как будто сдалось где-то в середине сезона.
На полсекунды я смотрю на это ее глазами и вздрагиваю. Затем она заходит мне за спину, и вся комната меняется.
Она проходит мимо, теплая куртка скользит по моей руке, и внезапно вокруг пахнет не столько картошкой, сколько вокзалом и ее шампунем. Она бросает маленькую сумку на стул и встряхивает волосами, выбивающимися из-под капюшона. Ее куртка вешается на крючок рядом с моей, ее рукав ниспадает мне на воротник. Ее ботинки с грохотом опускаются рядом с моими кроссовками, пальцы ног почти соприкасаются. Когда она прислоняет свою спортивную сумку к стене под окном, логотип Lusti мигает в моем пространстве, что-то в глубине моей груди сжимается. Вот оно: ее жизнь перетекает в мою в виде глупых, обычных предметов.
“Итак, это роскошный дворец межсезонья”, - говорит она, медленно поворачиваясь и приподнимая бровь.
“Пять звезд”, - говорю я. “Шесть, если считать стиральную машину, которая съедает носки и полотенца”.
Уголок ее рта приподнимается, но шутка ничего не проясняет. Вместо этого воздух становится плотным. Металл гондолы, гостиничные простыни, каждое грязное предложение, которым мы переписывались с тех пор, — все это, кажется, занимает пространство между нами. Она складывает руки на груди, не то чтобы обертываясь, скорее физически сдерживая выброс адреналина.
Мне надоело притворяться, что я тоже этого не чувствую.
Я приближаюсь, один шаг, затем другой, пока между нами не остается только дыхание. Моя свободная рука поднимается к ее подбородку, большой палец скользит вверх по нежной коже под ухом. Я не притягиваю ее к себе; я просто слегка наклоняю ее лицо, предоставляя ей выбор. Ее ресницы трепещут. Ее взгляд скользит вниз к моему рту, затем снова останавливается на мне. Жара там. Нервы тоже.
От первого прикосновения ее губ пол уходит у меня из-под ног. Недели экранов и повторов, и ее неровное лицо в моем телефоне исчезают в ту секунду, когда я снова чувствую ее по-настоящему. На вкус она как дешевый кофе с мятой и сладость, которая не имеет ничего общего ни с тем, ни с другим. Она поднимается на цыпочки, вцепившись руками в мою куртку, как будто тонет, а я - ближайшее твердое тело.
Поцелуй переходит от осторожного к голодному в течение одного удара сердца. Ее рот приоткрывается под моим, и я принимаю приглашение, скользя языком внутрь, встречая ее. Из глубины ее горла вырывается тихий звук, который устремляется прямо на юг. Я, не раздумывая, поддерживаю ее, пока мы не врезаемся в стену у двери. Мое плечо ударяется о штукатурку с такой силой, что становится больно. Она смеется мне в рот, затаив дыхание, и я проглатываю смех, загоняя его поглубже.
