По мере того, как режим напрягал свои мускулы, люди повсюду, в том числе в труднодоступном и скептически настроенном к партиям Берлине, начинали нервничать. Даже эльфманны, несмотря на все их богатство и статус, не избежали холода.

Лизе, к ее растущему раздражению, больше не разрешалось никуда ходить без сопровождающего. Кроме того, ее забрали из школы задолго до того, как она должна была уйти, без каких-либо объяснений, кроме как под предлогом 'трудных времен'. Правда, это расстраивало ее меньше, чем ограниченная свобода посещать оленьи бега в Викториапарке или кафе-мороженое на Бергманштрассе. Она не пропускала уроков: в салоне она научилась всему, что, по ее мнению, ей нужно было знать. Умение кройки и раскроя сделало ее математически точной. Она говорила по-французски достаточно красиво, чтобы восхищать французских покупателей, и по-английски достаточно ясно, чтобы очаровывать американских клиентов. Все остальное, что ее учителя считали важным, было отвлекающим маневром. Однако гораздо труднее было расстаться со своими друзьями.

Независимо от того, сколько приглашений разослала Лиз, никто не пришел. Она думала, что ее одноклассники, должно быть, такие же замкнутые, как и она, пока не заметила Кристу и Анну, прогуливающихся рука об руку, когда она сидела одна в машине, и не подумала, что, возможно, ей почудилась их близость. Пол был уверен, что нынешнее настроение долго не продлится.

'Все правительства прибегают к суровым мерам в первые годы своего существования. Сначала они приходят к власти, а затем она их опьяняет. Как только фюрер покончит с коммунистами и преступниками, он обуздает эксцессы. Тем временем мы все должны продолжать работать вместе. Каким бы ни оказалось видение Партии для Германии, оно должно включать одежду".

В свете продолжающегося успеха салона Лайз считала точку зрения своего отца совершенно разумной, и все же здесь был Майкл, вечно играющий пророка мрака.

Теперь он ерзал, уставившись на группу офицеров в черной форме, как будто ожидал, что они выхватят оружие и начнут стрелять. 'Он смотрит слишком много гангстерских фильмов', - оправдывался дядя Отто. "Он проводит слишком много времени с этой идиотской группой горячих голов и коммунистов, которых называет друзьями", — так говорил ее отец.

Компания Майкла была единственным, о чем она когда-либо слышала, чтобы двое мужчин по-настоящему спорили. Она знала, что Майкл был связан с КПГ, Коммунистической партией Германии, запрещенной фюрером. Если судить по вечерам Майкла, то теперь эта группа вела свой бизнес на углах улиц и в самых плохих тавернах. Он мог бы до смерти заговорить с ней о 'честности ее ценностей' и 'понимании истинного значения общества', если бы она ему позволила. Он отчаянно хотел, чтобы она тоже присоединилась, но вряд ли это было рекламой: из того, что Лиз могла видеть, участие в KPD высасывало радость из всего. Чувство юмора Майкла полностью испарилось; его всеобъемлющая преданность делу даже умудрилась испортить их поездку на летние Олимпийские игры.

С момента провала церемонии открытия прошло уже несколько недель, но она все еще пыталась простить его. Она скажет ему и это сегодня вечером. Как воспоминание о его расстройстве было все еще таким свежим, что она готова была влепить ему пощечину.

В Берлине нарастало волнение с тех пор, как было объявлено, что в городе пройдут Олимпийские игры 1936 года. К тому времени, когда наступило первое августа, Лайз была так же одержима, как и все остальные.

Этот день сам по себе обещал так много. Как только Пол понял, что Берлин нарядился для вечеринки, на которой он хотел быть замеченным, он отправил машину дальше и согласился, что часть пути семья может пройти пешком. И у Лизы, и у ее матери были новые платья: у Лизы — лимонное, у Маргарет — розовое. Юбки были плиссированы, имитируя теннисные платья, а сумки в форме диска были украшены цветами олимпийского флага. Взгляды и свист, которые Маргарет игнорировала, заставили Лиз покраснеть, а Пола просиять. Что же касается многолюдных улиц, по которым они ступили, то они были такими же блестящими, как пряжки кремовых туфель Лизы.

Да, благодаря Майклу она теперь знала, что приукрашенный вид города был временным, 'рассчитанной ловкостью рук', как он выразился, и это беспокоило, она не могла этого отрицать. Но тогда? Лайза, как и все вокруг нее, наслаждалась зрелищем. Ей нравилось, что каждый камень мостовой блестит, что каждый отполированный балкон утопает в буйстве анютиных глазок и фиалок. Трудно было не радоваться, когда из динамиков на всю Вильгельмштрассе играла музыка. Когда не было видно ни одного неприятного плаката или запрещающего знака. Когда впервые за два года исчезли газетные киоски, в которых обычно размещалась партийная газета Der Stürmer, чьи ненавистные зарисовки мужчин с крючконосыми лицами притягивали взгляд, как магнит. Берлин чувствовал себя свежим и полным надежд.

Что касается стадиона, то его масштабы были невероятны. 'Триста двадцать пять акров и вместимость сто тысяч зрителей', - по крайней мере, так хвастался их гид. Когда они вошли, выглянуло солнце, и все вокруг заискрилось, от хора в белых одеждах, выстроившегося на игровом поле, до огромной медной чаши, ожидающей огня факелоносца. Лайз не могла перестать ухмыляться, и даже Маргарет, на которую трудно было произвести впечатление, заявила, что это великолепно.

Майкл протиснулся рядом с ней, как обычно, с опозданием, вызвав переполох, когда протискивался внутрь. Лайз подумывала рассердиться на него, пока он не достал пакетик ее любимых шоколадных поцелуев и не улыбнулся своей улыбкой Майкла.

Вскоре Лиз так сильно хихикала, придумывая комических персонажей для сидящих вокруг них людей, что мышцы ее живота заболели от попыток подавить смех. Она взяла Майкла под руку.

' Я скучал по этому. Ты и я, веселимся, а не ссоримся.

Он повернулся к ней, улыбаясь, но затем по переполненным террасам пробежала рябь и вернула их внимание обратно.

— Майкл, что происходит? — спросил я.

Люди подталкивали друг друга локтями, указывали друг на друга.

Лицо Майкла посуровело.

Толпа повернулась, вытягивая шеи к вершине длинной лестницы, где стояла фигура, очерченная силуэтом и крошечная.

Лайз подпрыгнула, когда зазвучала труба.

— Что за черт! — воскликнул я.

Она прикусила губу, когда спины в первом ряду напряглись. Взрыв погрузил стадион в тишину, которую, как она инстинктивно понимала, было бы глупо нарушать.

К звуку трубы присоединился еще один и еще, пока не зазвучали фанфары. Фигура двинулась вниз по ступеням, его свита следовала за ней. Арена поднялась, как будто ею управляли невидимые струны, руки взметнулись в воздух.

Пол скользнул обратно на свое место и отдал честь; Маргарет повторила его жест. Лайз вскочила на ноги секундой позже, привлеченная движением толпы.

По трибунам прокатился рев, как будто все выучили реплику, три ноты песнопения били, как барабан. Лайз подхватила это, не задумываясь, ее голос сливался с глубоким горлом.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Майкл не двигался, несмотря на отчаянные толчки Отто. Его рука оставалась твердо опущенной.

'Серьезно, Лиза, что на тебя нашло? Почему ты кричишь “Хайль Гитлер”, как преданная партии? Ты что, с ума сошел?"

Несмотря на растущую между ними пропасть, он никогда раньше не разговаривал с ней так резко. Это встряхнуло Лайзу. Она внезапно увидела себя глазами Майкла, стоящую неподвижно, как статуя, и кричащую со страстью, которую, они оба знали, она не испытывала. Это был неприятный образ. Она хотела извиниться, но затем его губы скривились в усмешке, и вместо этого она огрызнулась в ответ.

— Что с тобой? Это вежливость, приветствие. Это ничего не значит.

Рев перерос в бурю аплодисментов, когда фюрер занял свое место; в радостные возгласы, когда в поле зрения показался факелоносец.

"Кроме того, все это делали; я просто присоединился".