Готовы использовать любое время, которое им предложит будущее, даже если это время продлится не дольше, чем прогулка на крыше, мгновение и поцелуй.

АПРЕЛЬ 1937 ГОДА, БУРГОС

Все привело к этому моменту. К этому испытанию. К этому убийству.

Ну, возможно, не все.

Кристиан вывел свой "Хейнкель" на взлетно-посадочную полосу и занял позицию во главе четырех других самолетов, находившихся под его командованием. Быть одним из шпионов Гейдриха вообще ни к чему не привело.

Кристиан ненавидел эту роль так же сильно, как любил быть пилотом — это был первый раз, когда он почувствовал скуку и поражение от задания. Тот первый год, когда он навещал Виви в Испании, был пустой тратой времени. Он слонялся по посольству и городским кафе, пытаясь прислушаться к сплетням, но все это занятие сбило его с толку. И личная сторона дела была не лучше. У его сестры и шурина не было ничего общего, и их брак был фикцией.

Ханнес был одержим собственными достижениями; Мадрид его не интересовал, и вместо этого он жил так, как будто все еще находился в Берлине. Виви влюбилась в свою новую страну и была полна решимости стать туземкой, что, к сожалению, включало в себя чрезмерно романтический взгляд на политическую ситуацию в Испании, насколько мог судить Кристиан. Кристиану не нравилось видеть ее несчастной, и безрассудная жилка, которую она, казалось, обнаружила, не предвещала ничего хорошего. Последнее, в чем он нуждался, — это в сестре, которая — подобно бабушке, которая приводила Леопольда в ужас — поставила свой брак под сомнение. Или отдала свое сердце какому-нибудь неряшливому бунтарю и вела себя как последняя дура. Предоставленный самому себе, он с радостью никогда бы больше не посетил Мадрид. Пока генералы, наконец, не сделали то, чего от них ждал Гитлер, и не нанесли сокрушительный удар по Республике, и их восстание не обеспечило Кристиану сцену.

А теперь пришло время моего лучшего вызова на занавес.

Кристиан завершил технические проверки и начал глубоко дышать, подготавливая свое тело, прокручивая в голове свои предыдущие успехи, чтобы подготовить разум. Их было много. Испания была триумфатором с того момента, как Геринг призвал его к действию и отправил в Тетуан в испанской колонии Марокко, чтобы помочь переправить первые войска Франко в Севилью. Кристиан летал на своем переделанном "Юнкерсе" два или три раза в день между двумя базами, урывая между ними несколько часов сна. Полеты были изнурительными, войска боевыми и нервными. Но он и его товарищи-пилоты продолжали идти вперед, пока не повели в бой более четырнадцати тысяч человек и они не стали героями Франко.

Он наслаждался репутацией, которую приобрел, выполняя большинство заданий из Марокко, но это был только первый шаг. Второй шаг был сделан с созданием легиона "Кондор" и настоящими боевыми действиями. Теперь он совершил столько бомбометаний, что его "Хейнкель" казался продолжением его тела. И настоящей радостью было то, что он больше не бил из своего оружия по макетам мишеней, как это было в Липецке; вместо этого он и его эскадрилья внесли реальный вклад в ход войны. Они стерли с лица земли город Бадахос на границе с Португалией, чтобы националистические силы могли захватить его. Они разбомбили Ирун на крайнем севере и выгнали тысячи перепуганных мирных жителей из Испании во Францию; они скосили еще тысячи, когда те бежали из Малаги в Альмерию на крайнем юге. Кристиан пролетел на своем самолете над всей территорией Испании и уничтожил выбранные для него цели, не интересуясь людьми внизу. Он был такой же частью своей машины, как дроссель и педали руля направления, а также взрывчатка, заложенная под фюзеляж. Каждая миссия приводила его в восторг, но его величайшим достижением на сегодняшний день было то, которое началось как пари.

' Никто не может этого сделать. Никто не сможет разместить двенадцать бомб так близко друг к другу, тем более на большой скорости. Это невозможно.

Никто и невозможно были красными флажками, гораздо более опасными, чем мог бы размахивать любой матадор. Кристиан подсчитал шансы, признал, что они, вероятно, были против него, и все равно принял вызов, ухмыляясь, когда ставки начали расти. В день атаки он отсалютовал безоблачному голубому небу, похлопал по нарисованному на носовом обтекателе орлу на удачу и уничтожил все точки на карте. Он приземлился обратно в Бургосе с сияющей репутацией, когда слухи о его извращенном таланте уже заполонили разрушенные улицы Мадрида, думая, что он совершил лучший полет в своей жизни. Но он этого не сделал.

Он летал на генеральной репетиции.

'Это была победа настоящих испанцев. Вы выжгли раковую опухоль в сердце нашей страны. С этого дня ты не только немец, но и испанец".

Кристиан улыбнулся, когда Франко приколол серебряный крест к своему пиджаку и поклонился, как будто действительно верил, что считаться испанцем — большая честь. Но на самом деле он не обращал внимания ни на радостные возгласы, ни на оглушительные хлопки — его голова все еще витала в облаках.

Герника. Он никогда не слышал об этом маленьком городке в северной провинции Бискайя до того, как его послали атаковать его. Согласно отчетам брифинга, которые он быстро просмотрел, это было место, важность которого полностью зависела от того, с какой стороны стоял наблюдатель, и это было не то, что его заботило.

Для Франко этот город был символом всего, что он ненавидел в лоялистах. Она была независимой и сепаратистской; у нее были язык и культура, которые отличали ее от остальной Испании. Для жившего там баскского народа Герника с ее древним дубом, под которым проводились городские собрания за сотни лет до того, как появилась какая — либо мысль о единой стране, была символом их свободы и самобытности. Герника, или так казалось, содержала в себе гораздо больше противоречивых эмоций, чем могла вместить. Что больше не имело значения, потому что Герники больше не существовало.

' Как это выглядело, когда горело? Опиши мне.

Франко все еще сжимал бокал с вином, из которого едва сделал глоток с тех пор, как начался праздничный ужин. В чем — то он напоминал Кристиану фюрера — преданный своей стране и безжалостный в достижении своих амбиций, замкнутый с незнакомцами и монашеский в своих привычках. Но на этом сходство заканчивалось. Гитлер был, в глазах Кристиана, притягательным и харизматичным человеком. Франко, напротив, был гораздо более свинцовым созданием, легко ослепляемым людьми, с чьей храбростью, интеллектом или страстью он не мог сравниться, и отчаянно желал погреться в лучах их славы. И — с тех пор как ему рассказали подробности теракта в Мадриде — одним из мужчин, которые ослепили его, был Кристиан.

' Я мог бы это сделать. ' Кристиан вытянул свои длинные ноги, а глаза Франко заблестели. 'Я мог бы рассказать вам, как выглядит взрыв на переполненной рыночной площади сверху. О том, как дым и пыль поднимаются в воздух, окрашенные в розовый цвет кровью и алый — огнем. Я мог бы рассказать вам, на что это похоже, когда эти костры оживают и языки пламени находят друг друга, когда они превращаются из ручейка в неудержимый поток. Но на самом деле это не то, что ты хочешь знать.

Он остановился и улыбнулся, в то время как Франко, у которого чуть не текли слюнки, по — совиному моргал, глядя на него.

Что ты хочешь знать, так это каково это. Развязать ад. Обрушить ужас с небес. Превратить ничем не примечательный день в кошмар.

Кристиан снова сделал паузу. Франко смотрел на него так, словно тот владел тайнами Вселенной. Он понизил голос, так что генерал был вынужден наклониться ближе.

'Никто не знал, что мы придем — в этом прелесть любого рейда, и сегодня он был выполнен идеально. Это тот момент — в воздухе, все еще незамеченный, ожидающий нападения, — когда ты чувствуешь, как в тебе нарастает сила. Потому что к тому времени, когда они услышат грохот и начнут звонить в колокола и звать на помощь, будет уже слишком поздно. И вот тогда начинается спорт; вот тогда начинается настоящее веселье. Вы не атакуете сразу — вы позволяете своему самолету поиграть. Вы взмываете и проноситесь над их головами, как будто это он, момент их гибели, а затем так же быстро уноситесь прочь. Ты ловишь их облегчение, поднимающееся вверх, как струйка воды, и танцуешь на нем".