' Это фон как-то там. Фон Ромб, фон Робер — что-то в этом роде. Мне жаль, что я не могу вспомнить это получше.

Мальчик сдался, пожал плечами и снова стал слишком мал для своей задачи. На его лице внезапно появились слезы, пока Эмилио не похлопал его по плечу, поблагодарил и вложил ему в руку монету, которая полностью восстановила его гордость.

' Тебе это о чем-нибудь говорит? Тебе это имя знакомо?

Эстебан и Эмилио говорят одновременно, их голоса накладываются друг на друга. Виви, которая никогда не использовала ничего, кроме своей фамилии по мужу, автоматически покачала головой и рассказала им, насколько распространен фон , особенно среди пилотов, которые часто происходили из высших классов. Ее разум перестал гудеть; он внезапно опустел. Одно неудачное предложение, и она превратилась в раковину. Но Эстебан не сдавался — он снова надавил на нее. Эмилио, наконец, велел ему остановиться после того, как она заверила их, что это может быть началом дюжины разных немецких названий.

Пока мальчик говорил, лед снова закружился по ветру. Когда он ушел, группа направилась к самой большой хижине, в общую столовую, в которую они с Эмилио едва заходили с тех пор, как начался снегопад, и они решили поесть отдельно от остальных. Виви последовала за ними — она не осмеливалась сделать что-либо еще. Она была уверена, что Эстебан хотел, чтобы она сделала еще один неверный шаг. Она держалась очень осторожно, когда начался разговор. Она кивнула и выслушал и сказал какую бы версию да и нет и , возможно, казалось, как идеи для похищения и судебного процесса летали по залу и приступили к укладке плоти по плану кости. Она отошла только с наступлением ночи, когда другие женщины ушли, а мужчины были поглощены тем, чтобы превзойти друг друга.

Фон Ромб, фон Робер — что-то в этом роде.

Это было так близко. В первый момент, когда она услышала это, когда ее тело стало принадлежать кому-то другому, Виви ожидала, что Эмилио развернется и бросит ей вызов. Но он не взглянул на нее; он не усомнился в ее отрицании. Зачем ему это? Виви никогда не упоминала при нем свою фамилию. По его непроницаемому лицу она предположила, что Карлота тоже никогда не упоминала ее. У него не было причин устанавливать связь. Единственным человеком, которого пронзило это почти имя, была Виви.

И я все равно не поверю, что это он.

За исключением того, что она знала. На каком-то молекулярном уровне, куда не доходили отрицания. В тех местах, где его жестокость по отношению к Карлоте оставила глубокие шрамы. В тех местах, где она знала своего брата — настоящего, а не того, за кого она слишком долго цеплялась: нациста, верного слугу Гитлера, человека, чьи глаза могли пронзить ножом, если ему перечить, — он был опасен.

Она не помнила, как возвращалась в темноте в их хижину; она не помнила, как легла спать. Она лежала одна, ни о чем не думая, страшась возвращения Эмилио и нуждаясь в том, чтобы он вернулся к ней. Искала способ сказать то, что не может быть сказано словами.

Было уже поздно, когда он наконец это сделал; огонь в камине догорел, и на волокнах ставен начал скапливаться лед. Он прокрался в их постель— предполагая, что Виви, свернувшаяся калачиком, спит, и он не стал ее беспокоить. К тому времени, как она набралась храбрости сказать ему, что проснулась и ей нужно кое-что ему сказать, он тихо похрапывал и был мертв для всего мира.

Я сделаю это завтра, как только он проснется. Потому что я должен сказать ему. Я должен довериться ему. Я должна верить, что он не возненавидит меня за все те годы, когда я ничего не говорила и ничего не знала, потому что мой брат лгал мне.

Она собиралась это сделать. Но где-то в часы между темнотой и рассветом оцепенение, охватившее Виви в середине искаженного ответа посыльного, прошло, и на нее нахлынули боль и страх. Кристиан был Эль-Агилой — к какому еще выводу она могла прийти? Ложь терзала ее тело; она пронзала кожу. Все преступления, которые он отрицал, просачивались сквозь ставни и стены и скапливались вокруг кровати. Убитые дети Мадрида. Сожженные тела Герники. Пилоты, безжизненно раскачивающиеся на парашютах, которые должны были их защитить. Она всю ночь боролась с их образами, колеблясь взад и вперед между верой и неверием, между отчаянием и яростью. Писала и переписывала своего брата, пока медленно тикали часы, и теряла всякое представление о его форме.

К тому времени, когда наступило утро, она была сбита с толку и измучена. Она не могла довериться Эмилио. Ее уверенность — если она когда — либо существовала — испарилась с рассветом, как и ее мужество и ее слова. Она прошла через день и те, что последовали за ним, как точная копия самой себя. Выполняет свои обязанности с одним и тем же бесконечным рефреном в голове.

Что, если я ошибаюсь? Что, если он никогда не лгал мне и это имя принадлежит кому-то другому? Что, если я выскажусь, и это будет не он, и я зря разрушу свою жизнь?

Потому что эта возможность была единственным, что поддерживало ее. Надежда — а надежда должна была быть, потому что что за жизнь без нее? — что буквы превратятся в совершенно другое имя. Что Кристиан останется таким честным человеком, каким она хотела его видеть.

И Эмилио никогда не придется узнать, как близко они были к катастрофе.

ФЕВРАЛЬ 1945 ГОДА, САРАГОСА

El Águila. Он здесь. Наконец-то он в моих руках. Наконец-то он заплатит за свои преступления. Так почему же я не чувствую, что стою на пороге победы?

Эмилио поманил Эстебана к себе и медленно двинулся к последнему ряду деревьев, окаймляющих парк Святого Георгия в Сарагосе. Он проверил линию обзора через широкую дорогу, туда, где также прятались их товарищи. Он хотел бы, чтобы у него не было ощущения, что он совершает эти действия.

Осталось девять минут.

За девять минут до того, как машина, перевозившая Эль-Агилу из военной академии Сарагосы на Пласа-дель-Пилар, главную площадь города, достигла участка дороги, граничащего с парком, и притормозила на повороте. До приведения плана в действие оставалось девять минут.

Он достал свой пистолет из кобуры, спрятанной под пальто; он кивнул Эстебану, чтобы тот достал гранату, которую он бросит в тот самый момент, когда его противник бросит свою, и подал знак другой стороне приготовиться. Было жизненно важно, чтобы они действовали одновременно, чтобы максимально усилить неразбериху.

Осталось семь минут.

Выбор времени имел решающее значение. Если машина не сбросит скорость, они могут полностью упустить момент. Если бы это произошло, но гранаты попали не в дорогу, взрыв был бы громче, и как водитель, так и — что более важно — его пассажир могли быть убиты или ранены слишком тяжело, чтобы двигаться. И время нападения было не единственной проблемой. Планы националистов могли измениться; они могли усложнить ситуацию, добавив сопровождение на мотоциклах или вторую машину. Нужно было уравновесить так много факторов, так много шагов, которые могли пойти не так. Но также не было видимой безопасности — все эти силы были развернуты вокруг площади. И у добровольцев был элемент неожиданности — никто не наносил ударов по Франко или его советникам с тех пор, как он пришел к власти; для этого он был слишком безжалостен со своими врагами. Это означало, что не было ничего невозможного в том, чтобы все шаги прошли правильно, и если они это сделали...

Месть близка.

' Должно быть, прибыл Франко. Ты слышишь, как кричат верующие?

Эмилио повернул голову в сторону реки Эбро, протекавшей через город и заглушавшей пение птиц. Эстебан был прав — сквозь листву доносился слабый рев, который, должно быть, был оглушительным на плотно забитой людьми площади.

' Мы должны были нанести удар там. Мы должны были уничтожить их обоих.

Эмилио хмуро посмотрел на Эстебана, призывая его к тишине. Этот человек был бесстрашен, но у него не было стратегического чутья, когда дело доходило до драки, и он не одобрял запланированный показательный суд и казнь. Он просто хотел, чтобы Эль — Агила — и Франко — былимертвы. Они уже слишком часто спорили из-за этого, и Эмилио не собирался снова оправдываться или устраивать очередную ссору из-за цели или местоположения. У него никогда не было намерения менять ни единого элемента.