' Я думал, что смогу утешить его, но его боль была слишком глубокой. Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем это безумие прекратится?

Эмилио подошел к ней, когда она спустилась ниже по склону, его руки были протянуты, чтобы разделить ее ношу, его объятия были полны любви. Виви прижалась к нему, пытаясь уловить биение его сердца. Они оба знали, что на этот раз она не сможет остаться так, как планировала раньше — слишком важным для этого было получение документов, которые только она могла гарантировать. Они также никогда не говорили о том, что потеряют друг друга — риск был слишком реален, чтобы признать это. Виви не хотела говорить об этом сейчас: ей было невыносимо думать о том, что он умрет на склоне холма, где нет никакого памятника, кроме навеса из листьев. Единственный способ, которым она могла пережить то время, когда они были в разлуке, — это представлять его живым и невредимым. И единственный способ, которым она могла это сделать, — не тратить впустую ни минуты на него.

Виви поцеловала Эмилио прежде, чем он успел попросить ее сказать что-нибудь еще. Она взяла его за руку и повела обратно на ферму, где провела с ним одну восхитительную ночь. Она уехала рано утром следующего дня с Карлотой, которая свернулась калачиком на залатанном сиденье машины и не захотела обсуждать свое прощание с Габриэлем. Она прогнала их под небом, еще не омраченным рассветом, понятия не имея, увидит ли она Эмилио когда-нибудь снова. Зная, что даже если бы она собрала целую гору камней, их бремя не сравнялось бы со злом, которое люди причинили миру, и они никогда не смогли бы сравниться с тяжестью горя войны.

ИЮЛЬ 1942 ГОДА, БЕРЛИН

— У нас есть новая инициатива, по которой мы хотели бы услышать ваше мнение, и которая потребует от вас остаться здесь, в Германии, на некоторое время.

Сообщение, подписанное Герингом, но пришедшее довольно необычно из Управления безопасности рейха Гиммлера, не было приятной новостью: инициатива предполагала наличие письменного стола, а Кристиан никогда не умел оставаться. Последние восемь месяцев он постоянно находился в разъездах, живя по замкнутому кругу, который перемещал его между Мадридом, где он проверял потенциальных новых пилотов, немецкой летной школой в Вернойхене, где он их обучал, и ожесточенными боями на Восточном фронте, где были задействованы истребители его испанской голубой эскадрильи. Он жил на чемодане; он проводил в воздухе столько дней, сколько мог. Он оттачивал вторую эскадрилью так же тщательно, как оттачивал первую, и вскоре собирался заняться третьей, и считал, что они делают честь его методам.

Испанские пилоты были очаровательны и отважны. Их не смутил жестокий холод и свирепые истребители России, и немецкая пресса любила их почти так же сильно, как они любили Кристиана. Их девиз — Vista, suerte, y al toro — стал скандированием на детских площадках. По всей Германии маленькие мальчики бегали с протянутыми руками, крича: "Инстинкт, удача и вперед, за быком!' — И врезались в своих одноклассников в имитационных воздушных боях. Итак, Кристиан поступил на службу с твердым намерением избежать любого проекта, который был запланирован для него, если только это не предполагало полета в самолете. И ожидал встретить безликого бюрократа, а не самого Генриха Гиммлера.

Что на этот раз натворила моя сестра?

Он знал, что эта мысль иррациональна — когда-то Виви, возможно, и привлекла бы пристальное внимание Гейдриха к деталям, но она была слишком скромной, чтобы Гиммлер мог утруждать себя этим. К сожалению, Принц-Альбрехт-Штрассе была местом, поощряющим иррациональное. Стены здания пропитаны чувством вины, которое потрясло бы и святого. И не помогало то, что рейхсфюрера СС боялись даже больше, чем его протеже, недавно убитого Гейдриха. Эскадроны смерти, которые в настоящее время убивают по всей Европе, были его изобретением; концентрационные лагеря были его гордостью и радостью.

И я привлек внимание Виви к его отделу еще до того, как понял, какой опасной ошибкой это могло быть.

Инстинкт самосохранения Кристиана взял верх. Он пожал Гиммлеру руку и произнес краткие хвалебные речи Гейдриху, но его разум отказывался останавливаться, и он не мог отогнать мысли о Виви.

Она изменилась— и, несмотря на ее искренние отрицания, он подозревал, что в этом замешан мужчина. Мужчина, который, скорее всего, был не того сорта. Она, конечно, больше не была его невинной младшей сестрой — она уже давно ею не была — и она стала слишком искусной в удержании его на расстоянии вытянутой руки. Его визиты в дом фон Беклеров в Мадриде были редкими и редко длились дольше ночи, и он чувствовал, что его отлучки больше не беспокоят ее так, как тогда, когда она была моложе.

Виви всегда была приветлива, но избегала оставаться с ним наедине. Она стала более осторожной с той ночи, когда он наблюдал, как она манипулирует Ханнесом, и более сдержанной в своих движениях. Ханнес жаловался на поездки, которые она совершала, чтобы навестить Рози. Они раздражали его, потому что отрывали Виви от ее обязанностей, но Кристиану было не по себе — он отказывался верить, что Рози внезапно стала более интересной компанией, чем была в Берлине; он чувствовал более глубокое притяжение к игре. И Карлота, которая никогда не отходила далеко от Виви и также тщательно избегала его, тоже заставляла его чувствовать себя неловко. Горничная вела себя не с тем почтением, которого он ожидал от женщины в ее положении, и те несколько раз, когда он пытался завязать с ней разговор, она была невосприимчива к его чарам. Во всяком случае, он видел вспышки дерзости в ее глазах.

Но, возможно, проблема не в Виви, а во мне. Возможно, она никогда не распространяла слухи, или кто-то подкармливал ее ими еще больше. Возможно, она поняла, что я Эль-Агила, и боится встретиться со мной лицом к лицу.

Гиммлер перестал восхвалять Гейдриха; он пристально вглядывался в Кристиана сквозь свои круглые очки. Кристиан заставил себя сосредоточиться на рейхсфюрере, а не на воспоминании о Виви, сжавшей кулак в лоялистском приветствии. Возможно, в окрестностях Принц-Альбрехт-Штрассе было неподходящим словом для того, чтобы останавливаться на нем, где оперативников учили вынюхивать колебания, как свору ищеек, и приспосабливать их к своим собственным сценариям. Он сел, как будто ему не о чем было беспокоиться, и стал ждать, чтобы узнать, зачем его вызвали.

' Расскажите мне о вашем пребывании на Липецкой авиабазе. Чему вы там научились?

Кристиан ожидал вопросов об Испании или Восточном фронте; Липецк сбил его с толку. Как он запоздало понял, это вполне могло быть намерением Гиммлера. Учитывая изменения в отношениях между Германией и Россией с 1926 года, когда Кристиан начал там свою подготовку пилотов — от взаимного сотрудничества до тотальной войны, — это также нервировало его. Человек, имеющий связи в России, потенциально отбрасывает длинную и нежелательную тень. Кристиан быстро пораскинул мозгами, но — были ли у Гиммлера другие идеи или нет — он не смог найти причин для беспокойства. Поэтому он ответил так, как будто у него их не было.

' Очень много. Это была напряженная программа. Я участвовал в имитациях воздушных боев. Я научился бомбить с пикирования и прицельно, а также приспосабливаться к артиллерийскому огню в воздухе. И, очевидно, как управлять множеством различных истребителей и как летать на них вслепую, используя только приборы, когда видимость была нарушена. Это были навыки, которые я привез в Испанию и развил там".

Гиммлер постучал пальцами, как будто отмечал пункты в списке прочитанного.

' А как насчет экспериментальной части программы? Что вы можете рассказать мне о своем участии в ней?

Кристиан наблюдал, как мужчина наблюдает за ним, как будто он сидел на блюде для образцов, а не на стуле. Правильный ответ был: 'Ничего — это был секрет'. Он дал клятву не разглашать характер судебных процессов, которые он и другие проводили в Липецке, но предполагал, что Гиммлеру это уже известно. И, кроме того, ему нечего было стыдиться. Он продолжал отвечать в той же невозмутимой манере.