Как я могла быть такой глупой? Они с Эмилио совсем не похожи. В моей жизни никогда не найдется места для них обоих.

Теперь это она смотрела на Кристиана так, словно никогда раньше его не видела. В горле у нее застряли все обвинения, которые она хотела бросить в него. О его жестокости. О легкости, с которой он использовал людей как пешек. О том, куда подевалась его человечность и почему униформа похоронила ее. Но у нее не было времени, которое потребовалось бы на этот бой, как и у Карлоты — ее вышвырнули на ринг несколько часов назад. Это означало, что Виви должна была предупредить ее, и она должна была увезти свою подругу из Мадрида.

Не сказав больше ни слова, Виви выбежала из спальни Кристиана. Она бежала быстрее, чем когда-либо. Вышел из дома и пересек парк, где тихо прогуливались ранние пташки, погруженные в птичье пение и более счастливые мысли. Она ничего не взяла с собой; у нее не было никаких планов. Все, что имело значение, — это увезти Карлоту из ее дома и из города и найти для нее путь в безопасное место.

Конечно, она опоздала. Когда бежала, знала, что опоздает. Мир продолжал вращаться, пока она пряталась в своей постели, пока Ханнес размышлял, а Кристиан играл с ней. Об этом ей сказала разбитая входная дверь. Как и брызги крови на дорожке, свидетельствовавшие о том, что Карлота ушла неспокойно, и мелькнувшая полицейская машина с перепуганным лицом. Но главным рассказчиком был тот, кто вообще ничего не говорил.

Ханнес.

Стоит возле своей машины. Кивает полицейским, входящим и выходящим из дома, проверяет вещи, которые они ему принесли.

И ждет, чтобы поймать Виви.

СЕНТЯБРЬ 1943 ГОДА, ЖЕНСКАЯ ТЮРЬМА ВЕНТАС, МАДРИД

' Я очень благодарен за то, что вы позволили мне прийти сюда сегодня, штурмбанфюрер Винцер. Я понимаю, что для меня это честь. И я не пытаюсь говорить невпопад, но я искренне верю, что заключение Карлоты в тюрьму — ошибка и что она не только невиновна, но и ее использовали. И я понимаю, что утечки вызывают озабоченность, конечно, вызывают, и, возможно, что — при всем моем уважении — посол хочет, чтобы кто-то обвинил в них кого-то до того, как Берлин обвинит его. Но Карлота не несет ответственности, и ее нельзя превратить в преступницу. И да, я помчалась к ней домой, как сказано в вашем отчете, и, когда добралась туда, накричала на своего мужа. Но это было из-за ее невиновности, а не вины. Я хотел предупредить ее о том, что надвигалось; я хотел помочь ей. Что еще мне оставалось делать? Она моя... подруга.

Виви замолчала, когда пальцы Уинзера начали постукивать по столу. По его плотно сжатым губам она поняла, что превысила всякую вежливость, подобающую ее положению. Ей вдруг представилось белое лицо Карлоты, слепо выглядывающее из окна полицейской машины, и она подумала, какой храброй она была бы, если бы шеф гестапо решил повысить на нее не только голос. Не то чтобы он этого еще не сделал. Или если он решит, что ее тоже следует поместить в ужасно переполненную тюрьму, где каждый раз, когда кто-нибудь открывает дверь, раздаются крики. Она балансировала на очень тонкой грани, а Уинзер был опасным человеком, который не становился дружелюбнее, когда улыбался.

— И ваша преданность друзьям делает вам честь, фрау фон Беклер, если, конечно, она не неуместна. И я хотел бы изучить эту лояльность, прежде чем разрешу вам встретиться с Сеньоритой Меридой. Именно поэтому я позволил вам прийти сюда сегодня, и я надеюсь, что вы сможете помочь мне в этом. А ты как думаешь? Не могли бы вы помочь мне понять природу ваших с ней близких отношений, учитывая, что она — насколько я понимаю — не ровня вам, а ваша горничная и кто-то, кого вы, возможно, знаете не так хорошо, как вам казалось. И можете ли вы помочь мне понять, почему вы не поступили разумно и не дистанцировались от нее, учитывая, насколько серьезны обвинения? Это не будет проблемой, не так ли? Как добропорядочный гражданин Германии, я знаю, вы понимаете, насколько серьезно мы относимся к вопросам, которые могут повлиять на нашу национальную безопасность".

Она думала, что повышение им голоса будет пугающим, но его спокойные, почти томные манеры, которые все еще каким-то образом позволяли не перебивать, были еще хуже. И добропорядочный гражданин Германии загнал ее в угол, где у нее не было другого выбора, кроме как кивнуть и позволить ему продолжать.

Спасибо. Ваш муж обещал, что вы будете сотрудничать, и я рад видеть, что он прав. В конце концов, это не принесло бы ему никакой пользы, если бы ты им не был. А теперь, почему бы тебе не начать с рассказа о своих визитах в Таррагону.

Один вопрос перешел сразу в другой, почти без паузы для ответов.

'Скажите мне, почему вы, так сказать, держали в секрете эти поездки… Скажите мне, кого вы или сеньорита Мерида навещаете, когда бываете в этом районе, и какие у нее там связи.… Скажите мне, почему ваш брат с подозрением относится к вашему другу..."

Он использовал "Скажи мне" как таран, и ответить на последний вопрос было труднее всего. Сказать правду — "потому что он действительно подозревает меня' — было невозможно. Вряд ли она могла обвинить человека с безупречной репутацией ее брата во лжи. В конце концов, Виви ответила: "Понятия не имею, тем более что он едва ее знает", — что было слишком слабым, чтобы стереть хмурый взгляд Уинзера.

Возможно, это правда, возможно, он говорил по ошибке, хотя мне немного трудно поверить в это для такого широко уважаемого человека. К сожалению, учитывая, что майор вернулся в Россию, я не могу спросить его, правда ли это. Но я мог бы поговорить с вашим мужем, что я и сделал, и он полностью согласен с вашим братом. Похоже, он совсем не доверяет вашей горничной, и его больше всего беспокоит, что вы были… скажем так, слишком добросердечны, когда нанимали ее.

От его легкой паузы и того, как он медленно сжал пальцы, у нее перехватило дыхание.

' Потому что так оно и было, не так ли? Ваш муж нашел свидетеля, который подтвердит, что сеньорита придерживалась и продолжает придерживаться лоялистских симпатий. Не то чтобы вы могли знать об этом, я уверен. Как я уже сказал, любая оплошность с вашей стороны, вероятно, была ошибкой, совершенной из благих побуждений.

Я уверен, что напрашивался ответ, который Виви не была настолько глупа, чтобы дать ему. Для нее не было неожиданностью, что Ханнес действовал в своих собственных интересах, и свидетель появился очень кстати, чтобы отвести от него любые подозрения, хотя от этого у нее упало сердце.

Она продолжала вежливо отмахиваться от вопросов Винцера, пока он объяснял, как горничная и хозяйка могут преодолеть классовое разделение и стать друзьями. Она продолжала вести себя как невинная девочка, и это не было проблемой, чтобы он позволил ей навестить Карлоту, хотя выдержать это было нелегко — потребовался еще почти час, прежде чем Уинзер наконец дал ей разрешение. Даже тогда он отпустил ее из своего кабинета, бросив коротко: "Давай пока оставим все как есть, пока ты немного поразмышляешь над своими ответами", что можно было расценить только как угрозу.

Виви последовала за охранником по лабиринту сырых коридоров к камере глубоко в подвале, чувствуя, как ее тело, которое она сжимала крепко, как сталь, с тех пор, как Винцер задал свой первый вопрос, напряглось, как будто оно вот — вот взорвется. Но ее кости превратились в бумагу, когда она наконец увидела Карлоту.

' У вас тридцать минут. Дверь остается открытой.

Охранник покинул комнату, как только закончил приковывать тонкие запястья Карлоты к столу, но его тень осталась позади, пересекая дверной проем.

' Не беспокойся о нем — он один из лучших. Он слишком щепетилен, чтобы ударить меня так сильно, как положено.

Это была отважная попытка смягчить шок Виви. Это не сработало. Кто-то явно сильно бил Карлоту. Гобелен из синяков, расцветающих индиго, фиолетовым и зеленым на ее руках и лице, сказал Виви об этом. И то, как хрипло она говорила, с трудом проговаривая слова из-за новых провалов во рту и припухлости на правой стороне челюсти. И то, как она обхватила себя руками и старалась избегать даже малейшего движения.