Кратковременный эмоциональный эпизод.

Зубная щётка.

Ночёвки.

Три недели.

Планы после фестиваля.

— Он вообще признаёт отношения с Катей? — спросила Яна.

— «Эмоциональный эпизод».

— Перед родителями она «просто общение», перед комиссией — эпизод.

Я дошла до требований.

Никита просил:

не принимать переписку без экспертизы;не считать Катю независимым свидетелем;проверить её возможную роль в публикации видео;рассматривать передачу материалов между мной, Катей, Лерой и Марком как координацию;исключить фильм из фестиваля до полного выяснения;не допускать публичного показа материалов, создающих негативный образ заявителя.

В конце:

«Не отказываясь от ответственности за недостаточно ясное прекращение отношений, я считаю, что действия Софьи Лавровой и Екатерины Зориной приобрели характер согласованной мести».

Недостаточно ясное прекращение.

Он даже теперь не признавал, что не расстался.

Просто объяснил недостаточно ясно.

Я закрыла файл.

— Нужно отправить Кате, — сказала Яна.

— Комиссия уже отправила всем приглашённым?

— Она ещё не подтвердила участие.

— Значит, могла не получить.

Я открыла чат.

Отправила документ без комментария.

Катя прочитала через минуту.

Ничего не писала.

Пять минут.

Десять.

Потом позвонила.

Я посмотрела на Яну.

— Отвечай.

Включила громкую связь.

— Да.

Катя дышала тяжело.

— Ты читала?

— Да.

— Это ложь.

— Какая часть?

— Всё.

— Не всё.

Она замолчала.

— Ты действительно проявляла интерес, — сказала я. — Знала обо мне. Инициировала встречи.

— Да. Но он пишет, будто я его преследовала.

— Знаю.

— Переписка настоящая.

— Знаю.

— Я никогда не имела доступа к его телефону.

— Это придётся сказать комиссии.

— Он обвиняет меня в видео.

— Да.

— Хотя сам видел.

— У нас есть подтверждение Гоши.

— Он скажет, что Гоша врёт.

— Возможно.

— И что мы с тобой договорились.

— Мы не договаривались.

— Но обменялись материалами.

— Потому что он сделал тебя частью жалобы.

Катя молчала.

На фоне послышался шум.

Наверное, она находилась в коридоре общежития.

— Он всегда так делает, — сказала она. — Берёт то, что было, и переворачивает.

— Теперь ты заметила?

— Не надо.

— Хорошо.

Я не хотела унижать.

Не сейчас.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Не знаю.

— Завтра комиссия.

— Знаю.

— Если не придёшь, останется его версия.

— А если приду, он расскажет всем, что я его преследовала.

— Он уже написал официально.

— Но не все видели.

— Увидят ту версию, которую он решит пересказать.

Катя заплакала.

— Я не хочу снова стать девушкой, которая разрушила вашу пару.

— Ты участвовала.

— Знаю!

Она крикнула.

Потом сразу тише:

— Знаю.

Яна сидела рядом.

Не вмешивалась.

— Тебе не нужно доказывать, что ты невиновна, — сказала я. — Ты не невиновна.

На другом конце тишина.

— Но и единственной виноватой не являешься.

— Никита скажет…

— Никита всё равно скажет.

— Ты хочешь, чтобы я призналась перед всеми?

— Перед комиссией.

— Там будут люди.

— Да.

— Марк.

— Да.

— Лера?

— Возможно.

— Никита.

— Конечно.

Она дышала.

Долго.

— Он написал, что это был кратковременный эмоциональный эпизод, — произнесла Катя.

— Видела.

— Я ждала его несколько недель.

— Знаю.

— Лгала тебе.

— Знаю.

— Ссорилась с ним. Просила уйти от тебя.

— Есть в переписке.

— Он обещал, что после фестиваля мы будем вместе.

— Да.

— А теперь я эпизод.

Я ничего не ответила.

Иногда человеку нужно услышать собственные слова.

— Он не признавал меня перед родителями, — продолжила Катя. — Говорил, что защищает. Потом обвинил, что мы попались. Теперь пишет, что я его преследовала.

— Да.

— Если промолчу, он сделает со мной то же, что с тобой.

Впервые она сказала не «вы».

Не «ваши отношения».

Со мной.

Увидела механизм.

Я посмотрела на красную папку.

В ней лежало достаточно, чтобы ответить Никите.

Но Катин голос мог сделать больше любого скриншота.

Не потому, что она хорошая.

Потому что она была участницей.

И могла признать собственную ответственность, не принимая всю.

— Решение твоё, — сказала я.

Катя молчала.

Потом спросила:

— Ты используешь интимные сообщения?

— Нет.

— Даже если он будет говорить, что переписка поддельная?

— Только даты и необходимые фрагменты.

— А фотографию?

— Да.

— Видео?

— Полную запись.

— Где я признаю, что знала.

— Да.

Она вздохнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

Катя произнесла медленно:

— Я приду на комиссию.

Глава 11 История принадлежит мне

Заседание назначили на десять утра двадцать седьмого декабря.

В девять сорок я стояла перед дверью конференц-зала и пыталась вспомнить, как дышать.

В руках были три папки.

Синяя — авторство.

Серая — художественная переработка.

Красная — доказательства того, что расставания, о котором рассказывал Никита, не существовало.

Я держала их слишком крепко. Картонные края впивались в пальцы.

— Отдай одну, — сказала Яна.

— Не надо.

— Уронишь.

— Не уроню.

— У тебя руки трясутся.

— От холода.

В коридоре было жарко.

Батарея возле окна раскалилась так, что к ней невозможно было прикоснуться. За стеклом шёл мелкий снег. Студенты торопились по двору на последние зачёты, смеялись, фотографировались возле ёлки, установленной перед главным корпусом.

У них заканчивался первый семестр.

У меня через двадцать минут должно было начаться официальное разбирательство о том, имею ли я право показать собственный фильм.

— Воду взяла? — спросила Яна.

— Да.

— Телефон выключила?

— Без звука.

— Документы в порядке.

— Я знаю.

— Фильм готов.

— Рабочая версия.

— Достаточно.

— Ты специально перечисляешь очевидное?

— Да.

— Не помогает.

— Тогда могу перечислить неочевидное.

— Не надо.

Я посмотрела на дверь.

На ней висела табличка:

Заседание фестивальной комиссии. Посторонним вход запрещён.

Посторонним.

Внутри должны были находиться представители института, фестивальной комиссии, студсовета и медиаклуба. Люди, которые знали меня либо по документам, либо по видео, где я кричу возле комнаты Кати.

Не друзья.

Не судьи в юридическом смысле.

Но от их решения зависело, появится ли моё имя в титрах фестивального фильма или заявка исчезнет с формулировкой о личном конфликте.

— Ты можешь отозвать до начала, — сказала Яна.

Я резко повернулась.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что возможность должна оставаться твоей.

— Я не отзову.

— Хорошо.

— Тогда не напоминай.

— Больше не буду.

Она стояла рядом в тёмном свитере и брюках. Обычно Яна не красилась, но сегодня нанесла тушь и собрала волосы аккуратнее. Будто сама собиралась выступать.

Её в зал не приглашали.

Она должна была ждать снаружи.

— Тебе не обязательно оставаться, — сказала я.

— Обязательно.

— Заседание может идти несколько часов.

— У меня книга.

— У тебя зачёт завтра.

— Подготовилась.

— Яна.

— Соня.

Я не стала спорить.

Из-за поворота коридора появился Арсений.

На плече сумка с ноутбуком и внешними дисками. В руках бумажный стакан с кофе.

— Доброе утро, — сказал он. — Насколько оно может быть добрым перед публичным препарированием чужой личной жизни.