— Полный архив.

— А у вас останется?

— Две копии.

— Кто имеет доступ?

— Я и Марк.

— Почему Марк?

— Он руководитель проекта.

Я напряглась.

Арсений добавил:

— Если вернёшься, можем сделать отдельный диск только у тебя.

— Сделаем.

— Значит, возвращаешься?

— Я сказала «если».

— Конечно.

Я взяла диск.

— Спасибо.

— Не за что.

— И за то, что не оправдываешь его.

— Марк сам себя не оправдывает. Почему должен я?

У двери я остановилась.

— Он придёт после десяти?

— Да.

— Я ухожу.

— Вижу.

— Не говори, что я была.

— Он увидит журнал доступа.

— Какой ещё журнал?

— Система фиксирует вход по карте.

— Отлично.

— Хочешь, совру?

Я подумала.

— Нет.

— Правильный ответ.

— Не хвали.

— Старая привычка.

Я вышла до возвращения Марка.

Но всю дорогу до общежития представляла, как он увидит запись о моём входе.

И что подумает.

Сама разозлилась на себя.

Это не имело значения.

Ольга Сергеевна встретила меня в маленьком кабинете возле деканата.

Я видела её раньше только на фестивальных собраниях.

Женщина лет сорока, короткие тёмные волосы, серый костюм, кружка с надписью «Сначала дедлайн, потом паника».

На столе лежала жалоба Никиты.

Распечатанная.

С закладками.

— Садитесь, Софья.

Я села.

Поставила сумку на колени.

— Я принесла документы.

— Вижу.

У меня был внешний диск, распечатанная таблица и папка с ранними версиями.

— Мы не будем сейчас рассматривать по существу, — сказала Ольга Сергеевна. — Для этого заседание.

— Тогда зачем встреча?

— Вы попросили разъяснить процедуру.

— Да.

Она открыла уведомление.

— Сразу важное. Комиссия не устанавливает авторское право в юридическом смысле.

— Но в письме требуют подтвердить авторство.

— Нам нужно понять, кто создал работу и можно ли допустить её к университетскому показу. Это не суд и не экспертиза.

— Если Никита утверждает, что соавтор?

— Он должен показать конкретный творческий вклад.

— У него три реплики.

— Тогда вы это укажете.

— А то, что фильм основан на нашей жизни?

— Жизненные события сами по себе не принадлежат одному человеку.

Я впервые за несколько дней услышала настолько простой ответ.

— Значит, он не может запретить?

— Не спешите.

Ольга Сергеевна сняла очки.

— Если фильм использует его изображение, голос, личную переписку, реальные сообщения, узнаваемые обстоятельства интимной жизни или создаёт прямое обвинение, у комиссии возникнут вопросы.

— Мы удалили все сцены с ним.

— Это хорошо.

— В фильме нет измены.

— Тоже важно.

— Нет имени.

— Хорошо.

— Переписка используется только как доказательство для комиссии.

— Не в самом фильме?

— Нет.

— Тогда обозначьте это отдельно.

Я открыла блокнот.

— Что значит узнаваемые обстоятельства?

— Здесь сложнее. Любой участник вашего института уже знает о конфликте. Даже полностью вымышленного героя могут связать с Никитой.

— Тогда фильм невозможно показать.

— Не обязательно.

— Но вы сами говорите.

— Связь в головах аудитории и прямое использование личности — разные вещи.

— Как доказать разницу?

— Художественной переработкой.

— Насколько сильной?

— Новый персонаж не должен повторять конкретную биографию Никиты, его программу, внешность, личные фразы и фактическую последовательность вашего расставания.

— У нас история о двух студентах из маленького города.

— Это слишком общее.

— Они приехали вместе.

— Так приезжают тысячи пар.

— Живут в общежитии.

— Тоже не уникально.

— Снимают фильм.

Ольга Сергеевна подняла брови.

— Вот это уже стоит убрать, если присутствует.

— В сценарии нет фильма внутри фильма.

— Тогда хорошо.

— Герой хочет свободы и отдаляется.

— Универсальный конфликт.

— Все всё равно поймут.

— Возможно.

Она говорила без эмоций.

Не обещала справедливость.

Только процедуру.

— Никита пишет, что фильм будет публичным наказанием, — сказала я.

— Я читала.

— Это ложь.

— На заседании объясните.

— Он имел право закончить отношения.

— Конечно.

— Я никогда не спорила.

— Тогда так и скажите.

— Но он не закончил до измены.

— Это уже фактический спор между вами.

— У меня есть доказательства.

— Их можно представить комиссии в необходимом объёме.

— Фотография?

— Если подтверждает дату и имеет отношение к жалобе.

— Не публиковать?

— Комиссия не паблик.

— Я спрашиваю не как процедура.

Ольга Сергеевна посмотрела внимательнее.

— Я не могу давать личные советы.

— Понятно.

— Но как куратор скажу: чем больше публичных материалов появляется, тем сложнее отделить фильм от конфликта.

— Значит, Никита может публиковать свою версию, а я должна молчать?

— Нет.

— Получается именно так.

— Получается, что публичный спор не помогает ни одной стороне.

— Ему помог.

— Временно.

Я сжала ручку.

— Если я переработаю сценарий, комиссия может допустить?

— Может.

— Даже после жалобы?

— Жалоба не означает автоматический запрет.

— А если личный конфликт очевиден?

— Личный конфликт тоже не означает запрет.

— Тогда что вы решаете?

— Соответствует ли работа правилам фестиваля. Не нарушает ли права участников. Не является ли площадка инструментом травли. И достаточно ли самостоятельна итоговая версия.

— Самостоятельна от чего?

— От вашего реального конфликта.

Я открыла новую версию.

— Можно показать?

— Не для решения. Только чтобы понять направление.

Она прочитала несколько страниц.

Молчала долго.

Я пыталась угадать по лицу.

Не получилось.

— Здесь нет измены, — сказала Ольга Сергеевна.

— Я говорила.

— И герой не выглядит однозначным злодеем.

— Марк настаивал.

Имя вырвалось.

Я сразу пожалела.

Ольга Сергеевна ничего не прокомментировала.

— История стала о различии темпа взросления, — продолжила она. — Это уже художественная переработка.

— Финала нет.

— Нужен.

— Если героиня остаётся одна?

— Это допустимо.

— Все решат, что я наказываю Никиту.

— Важно, как именно она остаётся.

— В смысле?

— Если герой унижен, разоблачён и наказан — это одно. Если люди просто расходятся — другое.

— А если он уходит?

— Кто принимает решение?

Я не ответила.

В старой версии оба выбирали друг друга.

В промежуточной герой уходил, а героиня ждала, что он вернётся.

Я ещё не переписала.

— Пусть решение принимает она, — сказала Ольга Сергеевна.

— Почему?

— Вы автор.

— Я не о себе.

— А я о драматургии. Сейчас героиня только реагирует. Боится. Удерживает. Ждёт. Если фильм о взрослении, ей нужен собственный выбор.

Я записала.

— Если я закончу сценарий и продолжу съёмки до заседания, это нарушение заморозки?

— Нет.

— В письме написано, что новые материалы не принимаются.

— До предоставления пакета. Снимать вам никто не запрещает.

— Значит, можно?

— На ваш риск.

— Если комиссия не допустит, работа не попадёт на фестиваль.

— Да.

— Все усилия пропадут.

— Как конкурсная заявка — возможно.

— А как фильм?

Ольга Сергеевна посмотрела.

— Это уже зависит от вас.

Я поняла.

Фестиваль не был единственным существованием истории.

Мы могли закончить, даже если её не примут.

Показать только команде.

Отправить позже на другой конкурс.

Оставить в портфолио.

Фильм принадлежал не комиссии.

И не Никите.