— Мы договорились не делать прямую месть.

— Это не месть.

— Тогда зачем герой заранее освобождает её?

— Потому что понимает: если выбрал уйти, не имеет права требовать, чтобы его возвращали.

Марк смотрел на меня.

Арсений перестал шутить.

— Это уже другой фильм, — сказал Марк.

— Да.

— Уверена?

— Нет.

— Тогда не меняем сейчас.

Раньше я бы разозлилась.

Решила, что он отменяет мою идею.

Но Марк не сказал «плохо».

Сказал «не сейчас».

— Снимем оба варианта, — предложил Арсений. — На монтаже поругаетесь ещё раз.

— Разумно, — согласился Марк.

— Запишите дату. Он признал мою правоту.

Мы пересняли концовку.

В одном варианте герой просил искать.

В другом — не искать.

Я не знала, какой останется.

Но впервые неопределённость не пугала.

История могла меняться.

Это не означало, что её у меня забрали.

После съёмки мы пошли в маленькое кафе возле канала.

Арсений заявил, что замёрз до потери профессиональной мотивации и нуждается в горячей еде.

У нас оставалось немного денег из бюджета клуба. Марк разрешил потратить часть на обед команды.

— Это коррупция, — сказал Арсений, заказывая вторую булочку.

— Вернёшь из гонорара, — ответил Марк.

— У нас есть гонорар?

— Нет.

— Тогда не верну.

Мы заняли стол возле окна.

Я взяла чай.

Есть не хотелось.

Арсений рассказывал историю о съёмке рекламы студенческой столовой, где повар отказался отдавать блюдо до тех пор, пока команда не сняла его «с правильной стороны».

Марк спорил, что у котлеты нет правильной стороны.

— Есть, — сказал Арсений. — Та, где меньше горелого.

Я слушала и неожиданно чувствовала себя нормально.

Не счастливой.

Не прежней.

Просто человеком, который сидит в кафе после работы.

Никто не спрашивал, как я держусь.

Никто не говорил, что всё обязательно наладится.

Никто не смотрел с жалостью.

Марк открыл ноутбук и показал план следующих сцен.

— Здесь переносим в аудиторию.

— Почему? — спросила я.

— Общежитие занято.

— Чем?

— Жизнью.

— Можно договориться.

— Можно. Но у нас нет времени ждать тишины.

— Тогда сцена потеряет ощущение тесноты.

— Сделаем тесную аудиторию.

— Аудитории не бывают тесными.

Арсений поперхнулся чаем.

— Ты в каком университете учишься?

Я перелистнула страницу.

— Здесь нужен разговор ночью.

— Снимем вечером.

— Аудитория всё равно выглядит как аудитория.

— Перепишем причину встречи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что герои впервые говорят честно именно в месте, где живут.

— Тогда лестница.

— Какая?

— Между седьмым и восьмым этажами.

Я вспомнила площадку, которую Катя показала в первый день.

Там ловила связь.

Мы с ней часто сидели.

— Нет.

Марк сразу понял.

— Другая лестница.

— Всё общежитие напоминает о ней.

— Тогда не снимаем в общежитии.

— Но фильм про переезд.

— Город тоже про переезд.

— Ты хочешь убрать всё сложное.

— Я хочу снять то, что возможно.

— И потерять смысл.

— Найти другой.

Мы начали спорить.

Десять минут.

Пятнадцать.

Я доказывала, что сцена должна остаться в общежитии.

Марк предлагал перенести её на ночную остановку.

Арсений доел булочку и наблюдал.

— Остановка слишком открытая, — сказала я. — Им негде спрятаться.

— Именно. Поэтому придётся говорить.

— В общежитии они не могут говорить громко.

— Это техническая проблема со звуком.

— Это напряжение.

— Ты романтизируешь плохую запись.

— А ты превращаешь всё в логистику.

— Потому что фильм нужно снять.

— Не любой ценой.

— Пока цена — смена локации.

Я наклонилась к ноутбуку.

— Тогда переход метро.

— Закрывается рано для съёмок.

— Подземный переход.

— Шум.

— Двор.

— Свет.

— Ты на всё находишь проблему.

— Это тоже моя работа.

Я закрыла ноутбук.

— Ладно. Остановка.

Марк посмотрел.

— Так быстро?

— Ты привёл аргументы.

— Удивительно.

— Не привыкай.

Арсений поднял кружку.

— За конструктив.

Я поймала себя на том, что мне интересно.

Не больно.

Не страшно.

Интересно.

Мы решали фильм.

Не мою жизнь.

И Марк не уступал только потому, что меня предали.

Не соглашался с каждой идеей, чтобы не расстроить.

Иногда был невыносим.

Но относился ко мне как к человеку, способному выдержать спор.

Это оказалось почти заботой.

Хотя он бы, наверное, возразил против формулировки.

Возле общежития Арсений свернул к метро.

Марк остался со мной.

Не потому, что собирался проводить.

Мы жили в одном направлении от кафе.

Некоторое время шли молча.

— Фотографию не публиковала? — спросил он.

— Нет.

— Передумала?

— Пока сохранила.

— Почему?

Я посмотрела на него.

— Потому что не хочу обсуждать с незнакомыми людьми, с кем и когда спала.

Марк кивнул.

— Понятно.

— И не хочу, чтобы Катю разрывали на части.

— Не ожидал.

— Что я способна думать?

— Что ты сейчас будешь думать о ней.

— Я не простила.

— Это разные вещи.

— Она заслуживает, чтобы все знали.

— Возможно.

— Но не заслуживает комментариев о том, как выглядит, во что одета и почему именно с ней мне изменили.

— Согласен.

— Не надо звучать удивлённо.

— Я не удивлён.

— У тебя лицо.

— Мы уже выяснили, что лицо неинформативно.

Я почти ответила.

Не успела.

Никита стоял возле входа.

Один.

Катю не было видно.

Он ждал.

Сначала подумала, что случайно.

Потом увидела его взгляд.

Не на меня.

На Марка.

— Я дальше сам, — сказал Марк.

— Что?

— Если не хочешь разговаривать, можем пройти мимо.

— Не надо меня сопровождать.

— Я не сопровождал.

— Тогда иди.

Марк остановился.

— Уверена?

— Да.

Он посмотрел на Никиту.

Потом на меня.

— Хорошо.

И ушёл.

Без демонстративной защиты.

Без мужского столкновения.

Не дал Никите возможности превратить разговор в соревнование.

Я подошла к входу.

— Чего ты хочешь?

Никита смотрел вслед Марку.

— Быстро вы.

— Что?

— Уже вместе ходите.

— Мы возвращались со съёмки.

— В кафе тоже снимали?

Значит, видел.

Или кто-то сообщил.

— Ты следишь?

— Гоша проходил.

— Конечно.

— Я не просил.

— Но спросил.

— Он сам сказал.

— Тебе нужна отчётность только от бывшей или от всех?

Никита перевёл взгляд на меня.

— Нам надо поговорить.

— Опять?

— У тебя есть фотография.

Внутри всё напряглось.

Я не показала.

— Какая?

— Не надо.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, есть.

Он угадал по реакции.

Я выругалась про себя.

— Кто сказал?

— Неважно.

— Для меня важно.

— Соня, фотографию сделали без нашего согласия.

Нашего.

Он уже говорил «мы» о себе и Кате.

Так быстро.

Будто слово тоже можно перенести.

— Ты вынес наши отношения в общий чат без моего согласия.

— Я объяснил ситуацию.

— Солгал.

— Я написал свою версию.

— Наконец честно.

Никита нахмурился.

— Не публикуй.

— Почему?

— Потому что это ничего не изменит.

— Изменит.

— Начнётся новый скандал.

— Боишься?

— Я устал.

— Ты устал?

— Да.

Он сказал это так искренне, что я на секунду потеряла дар речи.

— Последние дни все только и делают, что обсуждают нас, — продолжил Никита. — Гоша получает сообщения. Катя боится выходить из комнаты. Родители уже что-то слышали.