— Постыл⁈ Об ком ты, Лагодка⁈ Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? — взревновала к Гордею Веселинка.

— Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! — завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. — Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.

А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.

Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[3] соленья из бочки.

Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[4] . Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.

Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся — красавиц дворцовых ожидают.

Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[5] , и мамки-няньки.

— Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое — время золотое! — подбодрил Светозар бабье войско своё.

— Невесты затмить красою радели! — вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.

— Удалось им сие[6] ! — ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.

Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:

— Гордей Милорадович, вот и Лагода — свет очей моих да головная боль! — выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: — Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся — мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…

А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка — глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит — сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!

— Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… — растрогался отец.

— Благодарствую, Светозар Всеволодович! — не поленился низко поклониться Милорадович. — Слово даю — сберечь твоё злато, да приумножить! — подмигнул он вдруг Лагоде. — За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово — моё творенье-град, с уверенностью скажу — врата его для тебя открыты завсегда!

— Так не пора ли чарки за то поднять⁈ — вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.

— За Злато Светозара! — закричали доброградовцы.

— За Милорадовичей удалых! — вторили спасовцы.

Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…

За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.

Светозар растолковал сию покорность во благость — прислушалась Лагодка к словам отцовым — приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.

Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте — песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.

Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!

Веселина от счастья светится — вокруг неё Гордей браво отбивает ритм ногами. А вот Власте неймется — ни разу Милорадович вниманием её за вечер не одарил! Разве может статься такое⁈ Кто с её красою, величавостью может сравниться⁈ Невдомёк ей, горемычной!

Ничего! Власта всё исправит!

Глаза уязвлённой старшей княжей дщери[7] украдкой кричали: «Ещё посмотрим, кому сердце твоё в руках, что цацку[8] держать доведётся, Гордей Милорадович!»

Тут ждать нельзя — токмо действовать!

Оставила веселившийся народ Власта и стала нашёптывать родителю:

— Отец! Чует моё сердце, Лагода удумала лихо! Не к добру её покорность!

— Брось, Властелина! Не пришла ещё в себя сестра твоя.

— Вот-вот! А как придёт — снова за своё возьмётся своевольница!

— Коли знаешь, что затеяла Лада — говори! Ан нет — воду не мути!

— Отец, вели и мне сопроводить сестёр в Спасово. Бабура со мной поедет — одна голова хорошо, а две лучше! У Веселины у самой один ветер в голове, Ладу не удержит от вздорностей да позора! От Спасово рукой подать к вотчине Радомира — Краснодолу. В канун Иванова дня, вместе с сёстрами-невестами да их женихами путь держать будем в Краснодол. Там ответ Лада да Весёла и дадут, кому жёнами станут.

— Дело говоришь, Властушка! Тебе в ответе быть за сестёр младших. Ступай, собирайся — времени мало, с рассветом тронетесь.

Терем Светозаров крепко спит. Лишь месяц ясный не нагулялся — светит в каждое оконце проказник. Петухи готовятся с первыми лучами слуг радивых поднять. Где-нигде собака затоскует. Ветерок то украдкой в листве потешится, то, яко молодец, без стыда засвищет.

Да Лагода глаз не сомкнула… Покоя нет дéвице. А коли не выйдет, спасовцев обхитрить? Что, яко нога её ступит-таки на землю чужою⁈ Готовой надо быть ко всему! Тут всем странникам ведомый оберег не помешает — самое время горсть земли отеческой схоронить в мешочек неприметный…

С вечера Лагода сарафан сменила, уготованный в дорогу. Почивать и не ложилась.

Микулишна — нянька согбенная, охала и ахала, причитала, как же ей трудно прощаться с Лагодкой: Светозар наказал остаться старушке в Доброграде, век свой коротать.

Лагода ещё пуще злилась, слыша плач нянюшки, а ей каково было оставлять родимую сторонушку да верный люд? Да слёзы все выплакала Лагода в день, что у отца вымаливала милости — отказать Милорадовичу увезти её и́з отчего дому.

— Куда ж ты, горлинка[9] , ни свет, ни заря⁈ Рано ещё, Ладушка! И глаз не сомкнула, горемычная… — беспокоилась седенькая пестунья.

— Нянюшка, мигом я ворочусь. Дажьбогу поклонюсь, черпну силушки подле ног его — пригоршню землицы схороню у сердца. — И показала Лагода ладанку[10] крошечную, на верёвочке подвешенную у груди. — А там и простимся…

Не так давно Дажьбогу второе место было отведено в сердцах крещёных. Не так давно лик древесный его покоился в тайном схроне славянских угодий. Дорожку к нему Лагода не забывала да в сердце своём ему одному первенство хранила.

Минуя чертоги, Лагода задула огарок свечи и выскочила на крыльцо резное, первыми заревыми лучами обласканное. Огляделась, нет ли кого, и юркнула в сад, к схрону языческому.

Стрелой пустилась к идольскому капищу[11] .

Вот он, славный Дажьбог! Радуется новому дню.

И Лагода просветлела, щедрые дары божеству поспешно выложила: орехи, медок в кадушечке да квас духмяный; костерок проворно разожгла на оставленном кем-то до её прихода тлеющем огневище и напевно славить почала[12] :

—Встаёт Солнышко красное, Даждьбоже наш, мир светом озаряется, радостью полнится. Душа моя благодати хочет, ибо есть я внучка твоя, Даждьбожья. Смотрю на небо, и несказанной утехой трепещет сердце, ведь то сам Дидо [13] наш в жилище моё входит. Приветствую тебя, Солнышко! Благослави дух, душу и тело моё, чтобы в здравии и благости пребывать. Без тебя же нет и дыхания, и движения всякого на Земле. Благослови меня, Боже, на день ясный, чтобы свершились все благие начинания мои, а Кривда, чтобы канула в Яму! Слава тебе, Даждьбог!

Как пропела Лагодка славленые речи, землицы горсточку, что ближе к идолу была, в крохотный мешочек припрятала. Туго узелком ладанку опоясала и к груди прижала под рубахою белоснежною. Не успела и с колен подняться, как услышала хруст сухолома за спиной. Обернуться не довелось. Рот её молниеносно крепкой рукой был зажат, а спина оказалась притеснённой к чреву лиходея.