А токмо оставшись наедине с Гордеем, речь держал ядовитый змей:

— Эко! угораздило ж тебя, Гордей Милорадович, в беду угодить! Кто ж напасть на тебя смел⁈ Разглядел кого из нападавших-то⁈ Посадить бы на кол смельчаков, чтоб неповадно иным было!

Истинно удивляясь, играл роль свою Безродный превосходно, не иначе.

— Видать, сам виноват, раз повод дал замыслить недоброе головам вздорным! — подыгрывал Гордей. — Да, на радость, разглядел одного я… Плюгавенький, с бегающими глазками и жидкой бородёнкой, успел я в бою подержаться за неё, козлиную, когда сдёрнул тряпицу, низ лица прикрывающую, — предался мечтам Гордей, словами портрет Безродного рисуя.

Идан умным видом одарил. Разве можно признать себя в сём тошнотворном обидчике?

Гордей смекнул и добавил:

— Помню, бородавку, мерзкую на ощупь, чуть не содрал я со лба его, когда отметину ставил на память.

Вот тут-то зацепило Идана! Эдакой бородавкой на челе ведь и он вознаграждён был небесами! Паясничает Гордей! Ну погоди же, скоморох!

— Годная примета тебе запомнилась! Что и говорить! Да лазутчики Огнеслава одного из налётчиков на тебя УЖ ИМЯ РАЗГАДАЛИ! — ужалил скоренько мстивый Безродный.

Гордей побледнел, чувствуя неладное.

— И кто бы мог подумать, что им окажется Белояр Багреев! Аяяй! Предатель!!! Ты его в князья да в братья́, а он тебе нож в спину! Для него уж кол наточен, будь покоен, Гордеюшка!

Гордей не сдержался — за вóрот Безродного ухватился.

— Что с Белояром сотворил, бесово семя⁈

— Остынь, Гордей Милорадович! Я-то что, человек подневольный… Огнеслава следовало пытать про то! Я-то здесь, а Багреев в руках Огнеслава. Ему решать, как наказать обидчика твоего, — и наново жалить: — Огнеславу, правду сказать, не до того покудова! Ну и невест ты ему поднёс!!! Одна другой краше! И Веселина-скромница, застенчивым взором в плен берёт, и Лагода-угодница…

— ПРИКУСИ ЯЗЫК, ПОГАНЕЦ! АН НЕТ — ВЫРВУ ЕГО!

— Молчу! Молчу!

— Давно это надо было сделать! Змеиный вырвать! Дабы Огнеслава не искушал к греху!

— Какому? Когда, милостивый князь Гордей⁈

— Это у тебя надо бы испросить, какие да сколько их было! Да мне и одного — выжженной Белокаменки, хватает, чтоб задавить тебя, погань! Да теперь не учинить тебе злодеяний на моей земле! Не чесать тебе ныне затылок, чесать пятки!

[1] ЖА́ЛОВАТЬ , — лую , — луешь ; несов. ( сов. пожаловать) перех., чем. Устар. Одно из значений Приходить, являться куда-л., посещать кого-л. [Фамусов:] Ко мне он жалует частенько; Я всякому, ты знаешь рад. Грибоедов, Горе от ума .

Глава 13 Ворожба

Кто ворожит, себе воложит [1] .

Пословица

— Лагодка, а этот цвет гож?

Оляна протянула букетик вербейника, что и в сумерках отливал золотом, рьяно сберегая в нежных лепестках жгучий свет солнца.

Девчушка увязалась за Ладой собирать травы купальские, наделённые по поверью язычников силою чародейскою. Обе дали слово Вышенеге, что не станут заходить далеко от уготованных ритуальных костров на берегу реки-кормилицы здешней, дабы их, девиц княжьих кровей, «леший не увёл» в свои владения.

Веселина также намеривалась следовать с ними, да, того гляди, без вычур не обошлась — внезапу отказалась идти в лесную чащу. Сестрица, резвясь, как ребёнок, с потешниками и подружками, забыла счет времени, закрутилась близ огней очищающих, отпугивающих всякую нечисть.

Весёлые языки костра так и манили её. Ликующее молодчики и юницы не давали пламеню стихнуть — хворост для костров громоздился куда ни погляди горою, его только и успевали подкидывать в огневище; пареньки и девчата млаже без устали подносили валежник на луговину-обрядницу. Задорные песни их лились рекой. Уж скоро хороводам да прыжкам чрез купальское пламя быть!

Эх, весело в ненаглядовском лесочке близ речушки! Да ещё потешнее стало, когда девушки на выданье первыми затеяли игры «Ручеёк», «Жмурки» да «Целовки».

Одними задор помыкает, иными тихость правит: были средь обрядовцев и девчата-скромницы, плели венки у воды речной, поспешая к закатному времени — времени гадания долгожданного!

Притомилась Лагода сбирать разнотравье, на Олянку поглядывает, а ну, и девчоночке ужо в тягость стала ходьба промеж кусточков когтистых да древ вековых от одной прогалинки к другой. А девчушке трын-трава этакая гульба! Травице кланяется, надобную сорвёт, в плетушку покладёт. Непотребный неприметный стебелёк обогнёт, ан иным, в цвету диковинном, замилуется, а то и в веночек яго в свой вплетёт. И всё поёт!

Девицы цветы щипали

Да у Ивана пытали:

«Что это за цветы?»

— 'Это цветы Купалы,

Девицам — умывалы,

А пареньям-воздыханья!'

Сохнут-сохнут парени.

За грядами сидючи,

На девицей смотрючи,

Что девицы хороши,

А парени — голыши:

Не мают копейцы про души!

— Олянка, вертаться будем, день ужо сгас, аль потёмок не страшишься?

— С тобою, Лагода, не боязно! Да мы недалеко от реки-то… чуешь, журчит, вóды несёт?

— Чую, оттого и покойна. Ну, давай к бережку! Речною тропкою и воротимся.

Шли бережком, гутарили о том о сём и любовались инде[2] тихой, инде шумливой речкой, обласканной заревом чýдным. Тишь, благодать! Вечор тёпел, ветерок нежен!

Полюбилась Олянке Лагода, девчоночка за ней, что хвостик, куда ни ступит гостья. В свой черёд Олянка заставила Ладку забыть о давешней клятве: не беречь от хвори люд чужой. В Спасово она и не бралась за врачевание, а в Ненаглядово сами руки к чудодейству тянулись. Ужо успели Лагодку миряне сторонки Гордея Милорадовича благодарственными словами усыпать за удаль в сём деле складном. Олянка была охоча к познаниям, выведывала помалу тайны ведовства у Лагодки. Вот и дорогою всё пытала её, какой лепесток, корешок, стебелёк да отчего.

Так, беседуя без умолку, они и не заметили, как добрались к шумным ненаглядовцам, что близ реки попарно брали высоту над кострами жаркими. Кто рук не расцепил, тот готовься к свадьбе!

Гомон, смех, шутки, музыка льётся: тут и сопилка, и бубенцы, и рожки́!

Ну как в хоровод не ворваться задорный, в коем девушки выбирали себе пару средь хлопцев для прыжка чрез огонь⁈

В хороводе, что к воде близёхонько водился, и Веселина отплясывала, она сразу Ладку заприметила и заманывать сестру в кружок стала:

— Ладушка, айда к нам Купалу славить!

— Славьте, Весёла! Я успею! Олянку сведу к терему.

Олянку Вышенега берегла, что зеницу ока, и покуда не дозволяла внучке зоревать[3] со всеми потешниками, мыслила, рано ей ещё полуночничать. Не хотелось Лагоде тревожить сердце матери Милорадовичей, досталось ему и без того!

Да Олянке в храмину, яснее ясного, нету желания вертаться в праздник громкий! Она с трепетом внемлет песни дев, гадающих у воды:

Ты, Василья мой,

Василья мой боровенький,

Василья мой.

Ишли девки,

Ишли девки в чисто поле,

Ишли девки.

Цветы ирвать,

Цветы ирвать — венки свивать,

Краски ирвать.

Свивши венок,

Свивши венок, пошли в садок,

Свивши венок.

Пошли в садок,

Пошли в садок зелененький,

Пошли в садок.

А там бегла,

А там бегла речка быстра,

А там бегла.

Речка быстра,

Речка быстра, бережиста,

Речка быстра.

Красны девки,

Красны девки венки пускали,

Красны девки.

Венки пускали,

Венки пускали — дружков скликали,

Венки пускали.

— Дружок мой, дружок,

Дружок мой, дружок, добрый молодец,

Дружок мой, дружок.

Приди ко мне,

Приди ко мне, поймай венок,

Приди ко мне.

Поймай венок —

Я на головку надену,

Поймай венок.

На головушку венок,

На ручушку перстенек,

На головушку венок.

— Ладушка! А Ладушка⁈ Смотри, Яринка венок на воду спускает! Гаданьям час! Потонет, аль нет⁈ А ты-то что ж⁈ И венок не успела сплести! ТЕБЯ днесь ворожба ждёт! ТЕБЕ нынче-завтра невестою быть, все толкуют! Держи, на-ка мой!