Пять дён заполóшных минуло и, благодаря умению Гордея с лёгкостью покорять умы, пособничеством во благо мира князья-соседи навек заручились.

Да кручин в головушке Гордеюшки немало залегло. Теперича С ЭТОЙ бы сладить: как до Идана добраться, счёты с ним свести?

Марун испробовал дельный совет дать:

— Найди слабое место стервятника! И выкури из Спасово шаромыжника да подлеца!

Легко сказать, да трудно сделать!

Знал Гордеюшка о бытии тайной зазнобы Безродного и о дитяти их малом. Эк! И для эдакого шельмеца обожатель завсегда найдётся! Да что ж он, Гордей, сам извергом прослыть готов, ради душонки паршивой⁈

«Нету! Я душегуба лучше голыми руками!..»

По выражению лица Гордея понял Марун, что маху дал — и оплох выправлять:

— Тогда вот что учиним!

[1] ВЫ́ШНИЙ , — яя , — ее . 1. Устар. и трад.-поэт. Одно из значений: высочайший.[2] О́БЩНИК , -а, м. устар. Участник, соучастник; сотрудник, товарищ в работе; одномышленник, одного согласу, веры, убеждений и пр. Общник ученого братства, член, сотрудник (по словарю В. Даля).[3] ИЗГНА́НЕЦ Устар. То же, что ИЗГНА́ННИК , -а, м. Тот, кто находится в изгнании (по словарю В. Даля).[4] ПИРО’ЖНИЦА , ы, ж. Женск . к пирожник. Устар. Тот, кто печет или продает пироги́.[5] ЯВО́ЙНЫЙ . То же, что ЕВО́ЙНЫЙ , ЕВО́НЫЙ. диал . Его, ему принадлежащий (по словарю В. Даля).[6] САМОВИ’ДЕЦ устар . очевидец .[7] КОЛОВОРО́Т , -а, м. То же, что ВОДОВОРО́Т .

Глава 12 Промысел Божий

Кабы не Бог, кто бы нам помог?

Пословица

— Чего мнешься, Идан? Говори! Егда есть что! — проявил недовольство Огнеслав за трапезой с Властелиною.

— Посланца Марун жаловал[1] …

— Дак чего медлишь⁈ Никак вести о Гордее-братушке пожаловали к нам!

— Глаз на глаз приказ у него толковать с тобою! — проблеял Безродный.

— В сенни́цу челобитчиков гостя незваного! Прости, Властелинушка! Кровь зовёт!

И Властелинушке, и Безродному осталось лишь локти грызть. Ведь ныне тайн от них обоих Огнеслав Милорадович, к их вящей радости, не хранил.

Нешто снова суждено Гордею верх над ними взять⁈

Но если у Властушки не хватило то ли умишки, то ли духу, то ли бесстыдства подслушивать молву княжью с гостем, то у Идана в эдаком деле срамном такой оказии не сыскалось. Ухо к стеночке надобной сенни́цы приставил, оком дырочку в ея всё напрасно буравит, ан и так славно внемлет:

— Огнеслав Милорадович, шлёт поклон тебе Марун наш славный! Здравия тебе желает и долгих лет жизни!

— И ему не хворать! Неужто дорогу такую проделал, чтоб сим похвастать?

— Марун иной отповеди ждёт от тебя, князь! — с укором изрёк гонец. — Ибо брата твоего, Гордея Милорадовича, уберег он от смерти верной!

— Да кто ж ему её желал на земле-то своей? Никак полонили сперва соплеменники твои братку?

— Гордей Милорадович при встрече подтвердит неразумие слов твоих, княже!

— Отчего ж я вижу днесь тебя, а не брата своего?

— Ранен брат ваш! Тяжко ранен! Одначе мыслит трезво! Посему прошение имеет к вам — прислать за ним человека верного, самого верного вам, с благодарственными дарами избавителю своему! И держать сие в тайне строжайшей, покуда изменника не сыскали!

— Как заверишь истину слов своих?

— Грамотку имею от Гордея Милорадовича.

И гонец извлёк из своей схованки послание Гордея.

Огнеслав очёсами не поленился удостовериться, что рука брата начертала сие письмена.

Так и есть, Гордей весть шлёт!

Жадно пробежал взором по врученной грамотке и пытать:

— Ещё кому послания от него имеешь⁈

— Не велено. Ан поклон земной шлёт матушке-княгине Вышенеге. Дозволь, князь, кланяться княгине.

— Не время! Горюет Вышенега в Ненаглядово, вестей о братке ждет… Пошлю я ей голубя посыльного, всенепременно! Разгоню гореваньеце! А ты… Как бишь звать тебя, величать⁈

— Митяй Скороход, — поклонился посланец.

— А ты, Митяй, отведай с моего стола хлеб да соль, покуда снаряжу в дорогу с тобой слугу верного.

Грамотку Огнеслав свернул, по ладони своей ею постукал и запел:

— Гаврюша!

А Гаврюша-слуга и вида не подал, что запыхался, откликаясь на зов господина. Из тени челобитной выплыл, что истукан.

— Слушаю, княже!

— Вели щами накормить гостя, да пожирнее! А заодно Идана разыщи, дельце ему сыскалось.

Гаврюша чубом пол подмёл, Митяю знак подал, мол, «Милости просим к столу!» и из сенницы хамыль гуськом за гонцом.

Чуть не разгневал Безродный Огнеслава своим долгим отсутствием.

— Где тебя черти носят?

Идан пыль в глаза пускать медовыми речами:

— Одними щами сыт посланец не будет… Медовухой собственного приготовления потчевал гостя незваного…

Огнеслав брови свёл, выдавая недовольство и требуя разъяснение самоволию, впрочем, как завсегда поначалу от Безродного в толковании.

— Ты, княже, слышал от Скорохода, ТО, что велено ему было сказывать… Ая́язык ему развязал вволюшку…

Идан ужо и впрямь Митяя успел напоить, да цель он не одну преследовал: тут и выпытать не мешало, издалече разговор затевая, об истинном бытии Гордея, тут и время потянуть пристало — обдумать что к чему да свои действа в сих обстоятельствах урядить.

— Ну! Что ж поведал подогретый Скороход? Не гневи, Идан! Ох, не гневи, плут! — догадывался Огнеслав, что зелье Идана не один хмель таило в себе.

— А то поведал, что… — намеренно кашлянул Безродный, распаляя любопытство и нетерпение, — не слыхивал Скороход о спасении братки вашего соплеменниками, а наверняка знает, как снег на голову, свалился он на землю Маруна.

— А ранение?

— То — правда, раной награждён! Самим же Маруном!

— Чертовщина, какая-то! — заломил руки Огнеслав. — На, прочти! — протянул он грамоту от Гордея. — Что думаешь?

Безродный жадно вперился глазами в послание Гордея-князя. Одно дело — бесстыже соглядатайствуя, догадываться о чём черкает перьецо, другое — знать доподлинно писание.

— Игру затеял братка твой…

— Что городишь?

— Сам рассуди, плена не было — значит, по своей воле межу миновал, с Маруном пирует — стало быть, с врагом дружбу водит…

— Ты что ж, собака, Гордея в предатели жалуешь?!!!

Идан нервно плечом повёл, редко Огнеслав серчал на него. И пищать:

— Оправдать его пристало… верховодят им неугодные…

— Скордяй, не станет…

— Да не с одним Скордяем дружбу он водит крепкую на земле своей… — перебил Безродный, — Скордяю твою место княжье не занять, коли тебя да Гордея на пути не будет…

Огнеслав подбородок свой стиснул. А ведь верно говорит Идан! Белояра Багреева происки, должно быть, в сей час омрачают его дни.

— Ох, отец, и оставил ты мне занозу! — поднимая к потолку очёса, проскулил старший Милорадович. — Верно, Белояр того и ждёт, что войну развяжу с северянином! Смерть мою подгоняет! Как там в грамотке начёркано? Прислать за Гордеем самого верного слугу… с дарами… СОЮЗНИКОВ ИМ В РУКИ ДА ЗЛАТА В ПРИДАЧУ⁈ Э не!Ты поедешь к Маруну!Ты Гордея заставишь одуматься! Напомнишь ему, что он сын княжьего роду, МИЛОРАДА И ВЫШЕНЕГИ! Я ему за отца, покуда жив!

— Поехать, оно-то, можно… Да зная Гордея, позволь об ином напомнить ему, дабы взять над его разумом верх!

— Об ином напомнить?

— О том, что он сын княжьего роду, вряд ли он запамятовал… да вот, про то, что и Белояр со Скордяем в наших руках остаются, и… — снова медлит Идан, разжигая костер противоречивых эмоций у собеседника, — … и зазноба его… Тем паче доколь ей со скукой дружбу водить на земле немилой?

— На худой конец, ей-же-ей, напомни! — гневил старший сын Милорада.

На том и порешили…

Всё Идан исполнил, как и чаялось Огнеславом. Белокаменку обогнул, что на неё глядеть теперича! Заставу укрепил, межу переступил и к Маруну фертом пожаловал. На слова благодарственные не скупился от имени Огнеслава. Дарами, следует обмолвиться, разочаровал. Вроде и не счесть поклаж жалованных, да все грош цена любой из них!