Да не тут-то было! Зорким оказался один из стражей, тревогу поднял с выси справно, в подвесной колокол забив со всех сил, второй не хуже проворность выказал — третьей же стрелою, хоронящую смерть на конце, поверг одного из без спросу захожих в их воды, четвёртою ранил в ногу оставшегося с Лагодой верзилу в ладье. Застонал тать от боли, да слова не проронил, грести продолжал, ходу нисколько не сбавляя.

Чужак надежды возлагал: не сразу в погоню бросятся дозорные вои, коли поймут, что к отлогому берегу приставать не думает пловец-незванец, а стороной прытко скользит по глади речной. Ан кинуться ненаглядовцы преследовать ладью о ту пору, егда татьбЫ́[3] бесценной своей хватятся.

Так и сталось…

Течение незваного гостя с полонянкой подхватило и понесло далече от града Гордея Милорадовича. Тем временем звоном колоколов перебуженные градовцы друг друга возвещать стали, коя дерзость приключилась на реке.

Не смогла усидеть в своей опочивалинке и Весёла, прознавшая от Яринки, кто непокой учинил в граде сём дивном. И прибежала в покои Лагоды, делиться молвой.

Эх! Бедованьице, гореваньице! Ан сестра в воду канула!

Переполох от новой вести накрыл сперва хоромины княжьи, а засим и веси[4] многодушные[5] . Княгиню кличут, сыскивают. Да всё впустую. Стали толковать, догадками мыслить, идеже[6] княгиня хорониться.

Белояр один догадку верную имел: ночному татю добычей стала княгиня. По всему видно, гостей речных, охальных[7] .

Вооружил Багреев, не мешкая, отряд воев, немногочисленный, да надёжный, из вёртких да прытких, и вслед за пловцами сушею пустился нагонять сих дерзких пришельцев.

Тем временем Вышенега сумятице мыслей бесчинствовать не давала. Запрет держала возвещать сына, Гордея Милорадовича, о бедствии, постигшем Ненаглядово. Вверилась Белояру, его сноровке молодецкой, чутью воинскому да верности сыну младшему, лю́бому.

Дружба ся сыновья, дозволяла ей благоволить к Белояру Багрееву, несмотря на то, что и доныне Вышенега ненавистью лютою одаривала его матерь, Цветаву, некогда похитившую безвозвратно сердце мужа её, Милорада Спасовского. Да исто верила Вышенега: сыновья не несут вины отцов своих!

Да без вестей о невестушке и в бездействии трудно пребывать княгине вышней в доме сыновьем. Ко всему, особливу тревогу вызвала Веселина Светозаровна, коя поникла вся, слезами залилась о судьбинушке сестры, с кручиною дружбу кре-е-епку свела, села у окна, да вдаль безотрывно всё вглядывалась. Как ни силились Вышенега, Олянка да Яринка кручину её согнать, ан все пóтуги их попусту были.

Посему приказала мать Гордея Милорадовича допрос учинить в челобитной. Кто да что сей ночью видел? А коли видел, отчего сам полуночничал?

Уповала она: сяк, глядишь, клубок распутается, как сталось, что княгиню-молодушку похитили. А то и от беды ко времени убережёт Лагоду. Мудрствовала Вышенега: «И кому Лагода Светозаровна насолить-то могла⁈ Аль чье-то мщение Гордею Милорадовичу тому виной⁈. Мщение…мщение… Не Марьяна ль⁈. Ан Запалов⁈. Знать, Безродный!!. Верно, думается! Или же недруги Светозара⁈.»

Терялась в догадках Вышенега. Где ж правда та хорониться⁈

Первой хватились допрашивать Марьяну-вдовицу, что по своей воли ину пору[8] согревала постель князя Гордея Милорадовича.

Привели скоренько стражники волхва ненаглядовского дочь. А та и к ногам княгини Вышенеги бросилась тотчас же.

— Не губи, матушка! Не моя вина на сей раз!… — выла Марьяна, головы не поднимая.

— На сей раз?!!! — возмутилась Вышенега, ажно[9] не поднимая чернавку в цвету. Да красу свою та сегодня справно хоронила: платком цветастым обвязалась и лба не видать! А и так ликом ладна! Эх! Волхвица! Обронила увлечённость князя-сына… Не воротить…

— Был грех! Извести вздумала супротивицу знатну на Купала! Ядом поила! За то уж Гордея Милорадовича наказаньице с смиренностью приняла! — и снова навзрыд залилась Марьяна. Сквозь рыдания слова выдавливала из себя: — Велел князь… Ненаглядово… покинуть навек. У-у-у! Тяжко мне, княгиня, вспоминать… душа горит… Как мне жить без града сего⁈ Без НЕГО⁈… У-у-у!

И внезапу стянула с себя вдовица платок… А там, на главе заместь волос густых смольных одна плешь и зияет. Эко диво!

— Я! Я власами жертвую навек, красою своею, токмо бы чужой земли не топтать! ЕГО видеть! Пусть украдкой… Пусть покойна будет Лагода Светозаровна! Не видать мне теперь ЕГО милости!.. А-а-а! Проклятье моё!

— Не реви, Марьяна! Знала, на что шла, когда лобызать позволила себя сыну моему! Да знамо, не одному ему!…яко стала вдовицей искала утешенье у многих гридней! Искала объятья жарче, кошели звонче! Грех на долю теперь роптать! Да есть тебе об ком слёзы лить! Самоха твой вырос, пополнил ряды ратников, впервóй, сам упросил Гордея Милорадовича удаль выказать, воинской бывалостью щегольнуть пред ненанаглядовскими девицами, как воротятся с брани. О нём бы попеклась, горе-мать, молитвы слагая! — пристыдила Вышенега ревунью горемычную. Потому как знала, в каждом слове её правда кроется. Пристыдила, да в сердцах не токмо корила, а и жалела, ибо ведала о судьбе Марьяны с мужем нелюбым, жестоким, да, на её счастье, рано Богу душу отдавшим. Кто ж от лучшего живота[10] откажется⁈

Так Вышенега научала уму-разуму вдовицу, всё ж мысли не отбрасывая, что от горестей полюбовных Марьяна к татьбе жены князя руку а и приложила. Могла пособницею быть пришельцам ночным. А посему стала пытать, вроде как ненароком, где была волхвица, что делала да с кем… А коли и ни с кем, кто подтвердить может, что правду говорит вдовица.

Следом кликнули волхва-отца, что должён был подтвердить слова своей дочери. Уготованы и ему были вопросы.

Так цепочкою длинною Вышенега всё опрашивала ненаглядовцев, поколь одна из горничных не проговорилась, что видела Яринку, доброградовскую, в час ночной крадущуюся по чертогу с огарком свечи.

Вот он кончик нити клубка, спутанного! Ухватиться след!

Княгиня вящая, прибегла к помощи начальника стражи, тот знал, как на лис охотиться. Да сперва соизволенье у гостьи спросила, Веселины Светозаровны, ан холопка с их земель, доброградовых.

Веселина упорствовать не стала, кто дороже может быть сестры Лагоды⁈ Токмо смалодушничала княжна, отказалась присутствовать при допросе оной.

В руках умелых Ярине покаяться пришлось. На ней грех лежал невольный, пособницею стала татям, сама не ведая про то, дурёха. И всё тому виной любовь земная, порою разделённая, порою безответная…

[1] ВÉРВИЕ. Устар. То же, что верёвка.[2] ДЕРЮ́ЖИНА , -ы, ж. Прост. То же, что дерюга . Вид грубой ткани из низкосортной пряжи. Мешок из дерюги.[3] ТАТЬБА́ , -ы́, ж. Устар. Здесь одно из значений: пропажа . Др. знач.: воровство, грабеж.[4] ВЕСЬ2 , -и, ж. Устар. Деревня, село. Города и веси.[5] МНОГОДУШНЫЙ , -и, ж. Устар. Многолюдный.[6] ИДЕЖЕ , -и, ж. Устар. где, когда.[7] ОХА́ЛЬНЫЙ , — ая , — ое . Прост. Нахальный, бесстыжий, непристойный.[8] ИНУ ПОРУ. Устар. Былое время.[9] АЖНО. устар. прост. то же, что аж, даже . Здесь: даже .[10] ЖИВО́Т2 , -а́, м. Устар. То же, что жизнь (во 2 знач.).

Глава 19 В объятьях злого рока

Бойся не бойся, а року не миновать.

Пословица

Покуда связанная по рукам и ногам Лагода дно ладьи согревала, страху натерпелась, ажно к Богам взывать стала. Слышала она тревожный звон колоколов башенных, свист стрел атакующих, в воде тонущих. Да пугал пуще всего скрежет их, коль в борта судёнышка вгрызались наконечники, аль в щиты встревали мёртвой хваткой. Те щиты, что, хвала Богам, укрывали её надежно от таковой напасти!

А засим тишина, давящая, ничуть не меньше страху нагоняющая на полонянку. А то вдруг редкий стон гребца-подлеца. Ранен нечестивец! А второй-то пары весел и не слыхать! Неужто воздаяние Богов настигло лиходея⁈ А коли и сей дух испустит⁈

Сколько плыла так ладья, Лагодка не ведала. Но сколько б ни плыло судёнышко, княгинюшке казалось вечностью то время!