Наконец Лагодка почувствовала, как ладья лёгонько ударилась о бережок. Камыши зашуршали, раздвигаемые носом судна, и тать заворушился, ногу волоча по днищу дощатому. Засим он Лагодку освободил от тяжести щитов и скинул дерюжину с неё. Как ни наградить татя взглядом, прожигающим⁈
Ба! Да тать уж мешковину с лица скинул и ликом дивить! Тихон! Тихон Валигорович!
— «Клятвопреступник! — кричали глаза Лагодки, ан рот кляпом давился. — Ведь божился не неволить николиже пред Богами светлыми в Доброграде!»
Грош цена его словам, стало быть!
— У-у-у! — угрожала Лагода соплеменнику.
— Да! Лагода, я! Не сверли очами, и так тошно! Ранен я! И поводыря моего сразила стрела ненаглядовская!
Пока ворчал Тихон проверил наверняка, не сопатит ли товарищ.
Испустил дух бедолага…
Обыскал Тихон соратника своего: кошель с монетами у себя перепрятал да клинок в свой сапог сунул. Всё одно в Навь[1] путь держит поводырь! Стало быть, схрону время. Да Тихону самому бы с ног не свалиться, в Навь бы не отправиться следом раньше времени. Да как же хоронить в таком разе? Как следы замести от преследователей ненаглядовских?
Тихон призадумался на миг. На бережку, превозмогая боль свою, покопошился и с каменюкою воротился, Верёвку схватил, обмотал ею шею убиенного, вторым концом — камень — и отправил на дно речное бездыханное тело.
На всяк случай и перекрестился, и скороговоркою прошептал Велесу молитву:
—Владыка наш, Боже всезнающий — Велес! Славу тебе пою во время радости и печали. О тебе помню, потому что Ты податель мудрости, богатства и оберег душам нашим на пути в Мир Иной. Отче над Богами тёмными-таёмными, обрати взгляд свой на душу Внука Даждьбожьего Смеяна. Пусть дух его наберётся силы в Нави, Душа очистится от скверны и поднимется в Явь. Здесь мы встретим родича нашего песнями и славами. Тебя, Боже, Велес, почитая. Сколько звёздам сиять в Диве ночном, сколько Солнцу светить во Сварге Синей, столько и Внукам Даждьбожьим славить и выполнять завещания Твои, Владыка наш. Слава Велесу!
Развернулся Тихон к Лагоде, бе-е-елый, как сама смерть. Клинок достал из окровавленного сапожища раненой ноги — и путы резать на полонянке.
— Сама грести против течения не сможешь, пешей — зверьё не одолеть тебе. Стало быть, не воротиться в град. Поможешь до охотничьей сторожки, потаённой в бору сём добраться — и меня и себя убережёшь от погибели…
— Чтоб тебя черти в омут стянули! Клятвопреступник!.. — голосила Лагодка, как только от кляпа избавилась.
— Не шуми! Лучше выслушай, пока дух сам не испустил…
* * *
Приказал Белояр отряду своему разделиться, дабы одним воям левобережье обыскать, переплыв тут же у града реку, иным — правобережье. Да радел каждый кусточек обыскать! Каждый валун прибрежный!
И сам пустился на другую сторону в лодке с конным отрядом сыскивать выкраденную княгиню да татя. Не ведал Белояр, что татем тем вызвался Тихон быть. Потому как покинул град Багреев сразу же, не дожидаясь допроса Вышенеги.
А в Ненаглядовском тереме княжьем уж знали: Яринка — девка глупая, соплеменнику Тихону пособницей стала.
Любила Яринка его, до беспамятства любила, давно хранила чувства свои к нему, а он всё сох по княжне, на неё и не смотрел богатырь доброградовский. Лишь однажды на ярмарочном гулянии обласкал её в конюшне, да и не помнит, поди, понеже шибко пьян был. А ПОТОМУ заливал горе (как сам говаривал), что Лагода Светозаровна ворóтится от него. Замараться боится.
Да Яринка-то, готова была за ним и в огонь, и в воду!..
Вот так благодаря ей, в Ненаглядово, в соседней веси, долго хоронился Тихон, еще до Купала. Засим Лагоде Светозаровне открылся, гостем был в княжьем подворье. Яринка о ту пору ревностью изошлась, а в свят вечер, как венок затонул ея, ревела в три ручья. Извести себе хотела. Дарьян не дал. Всё голубил да обхаживал. Да разве ровня Дарьян Тихону Валигоровичу⁈ Мужик, да и только!
А надысь[2] , в ночь, что пропала молодка-княгиня, Тихон снова объявился, и снова потаённо, крадучись к княжьему терему. Тогда-то он и насулил с три короба Яринке. Сказал, что за ней — Яринкой приехал, в жёнки брать вздумал да податься с ней волит в край иной, далёкий. Сам признал, Лагоды не видать ему теперь, замужнею она стала. Только попрощаться с Лагодой Светозаровной должно ему.
Яринка, дурёха, на радостях и выдала Тихону, что видела, как княжна, на ночь глядя, сама не своя к капищу пустилась.
Дак, ежели бы она знала, что замыслил Тишаня, сумасбродный!.. Разве ж подсобила бы в деле срамном, злодейском⁈
* * *
Как добрались с Тихоном до избёнки в лесу дремучем, Лагода и сама не ведала. Сумерки уж давно поглотили сóсельник[3] вековой. Выбилась из сил Лагода, чувство жажды измучило обоих непомерно. А и нигде, на беду, доколе не встречался родник, хоть какой захудалый.
Дорогою Тихон дважды падал замертво. Дважды Лагода силилась в чувства его привесть. Добро она у реки травами запаслась надобными. От лихоманки, кровоток останавливающими, силы придающими. На берегу и заставила Тихона, что бурёнку, сими травами давиться. Тряпицею, что сорвала с нижней сорочки своей, перевязала ему ногу, выше острия стрелы, древко коей было обломленным, да всё ещё торчащим в бедре. Не запамятовала к ране и лист целебный приложить.
Покуда врачевала над ним, всё журила яго:
— Ты зачем меня выкрал, блажнóй[4] ? Замужняя я! Али не знал?
— У-у-у! Лагода, знал! У-у-у!..
— Болит? Да? Нет мóчи?
— Болит! Да пуще здесь, — ударил себя в грудь из последних сил Тихон. — Зачем согласие дала Милорадовичу⁈ Моей тебе быть и только!
— За меня решать удумал⁈ Ведь дала я тебе ответ, еще в Доброграде! Не мил ты мне, Тихон! Люблю я тебя, как брата… НЕПУТЁВОГО, но никак иначе!
— Молчи… бездушная! Не кради силы последние! Изменишь ты ко мне чувствия[5] свои, ведаю про то! Мне СИЕ ненаглядовского волхва дочь напророчила в канун Купала!
— Марьяна, стало быть⁈ — призадумалась Лада, не ведая про былую связь мужа с вдовицей-красавицей, да о её проказах на Купала. Призадумалась, ибо веровала, как истая язычница, пророчествам волхвов.
— Она самая!
Осерчала невольно Лагодка, то ли на упрямство Тихона, то ли на изменчивость воли Богов… А слов боле не роняла у берега.
Думала она о том, как не постоянна воля Богов инде. Да ведь дня не прошло, как Лагода сердце своё отдала! Отдала, кто бы мог подумать, обидчику ея — Гордею Милорадовичу — мужу законному! Отдала, как ей казалось, безвозвратно, прощая вину и за содеянное у реки, и за любую ину, коей доведётся статься. А может, Весёла была права: давно она сердце-то отдала, как только впервой увидела князя в малиннике доброградовском? Да всё страшилась чувств своих… неизведанных, жгучих, неистовых! Посему и вела себя строптиво, норовисто, упрямство выказывая где надобно и ненадобно…
КАК ЖЕ ТЕПЕРИЧА СМОЖЕТ ОНА ПОЛЮБИТЬ ТИХОНА? Быть этого не может!!! Ведь куда не вскинет взор Лагодка, всюду мерещится Гордей Милорадович! Плечист, дюж, речист, ликом ладный, как никто иной!
Вот и сейчас кинула она взор на покосившийся набекрень охотничий сруб в лесной сторонке, а в проёме двери, сложа крест-накрест руки, муженёк стоял, улыбкой чарующей одаривая…
Лагода головою встряхнула — и нет видения чýдного!
Лишь обветшалая избёнка пред глазами покоится, людом забытая, с соломенной завалиной под самую дерновую крышу. Стоит она, прислонившаяся одной стеной к груде торфяной, другой — к дровне, полуразваленной.
Заглянула Лагода внутрь строения, а там, как оказалось, заранее были уготованы поводырем, ныне покойным, запасы брашна да воды в бочонках. Имелась в избёнке какая-никакая и утварь: ендовы, плошки, ложки деревянные, кувшин да котелок глиняные, замызганная кадушка, пара вёдер.
Печь мазанка с полатей, грубосколоченный стол, лавка вдоль стола и широченная, да больно низкая лежанка, волчьими да медвежьими шкурами застланная, — вот и всё убранство избы тебе. Разве что ухват у шестка печного не сразу бросился в глаза да самострелы[6] , запылённые, с тетивой и без, по стене развешанные у входа.
