Воду не стала сливать, в ней и замочила сперва свою одёжу, засим окрававленную Тихона. Выстирала, на полати разложила на просушку и сама вглубь её забилась, дабы сном забыться хоть ненáдолго.

А проспала чуть не до зорюшки бедняжечка. Подхватилась от звука, будто кто обронил что-то на земляной пол.

Так и есть! Тихон нагишом доковылял к столу за водою, а ендову не удержал, да и сам вот-вот грохнется.

Лагода, слезая с печки, затараторила:

— Рано тебе еще хаживать, Тихон!

— Хватит, належался! — проревел, что медведь-шатун, Тихон.

А обернулся и, глядя на диковинное одеяние Лагоды, протянул ласково:

— Долго меня выхаживаешь, дикарочка моя?

— Упрямец! Все мои хлопоты напрасными станут! Слова не скажу, покуда не воротишься! И штопать рану сызнова не стану!

Пробурчал Тихон под нос слова бранные, а всё ж послушался, с помощью Лагоды доплёлся до лежанки, улёгся и глазами стал её поедать.

— В любом наряде хороша, Лада!..

И потянулся к её руке, сжал с чувством кисть и ну шептать хриплым голосом:

— Лагода, не жить мне без тебя!..

— Молчи! Молчи! Не мучь меня! Я мужняя жена[2] !..

Вырвала Лада руку. К чему надежду подававать Тихону? Верила она, ежили и сбыться пророчеству Марьяны, так не сейчас… Сейчас и Богам не под силу вырвать из её сердца нежные чувствия к Гордею!

Тихон, ровно прочитал её мысли, расвирепел и выпалил:

— Моей тебе быть, как не противься! Сегодня или завтра! Это уж как Богам будет угодно! Милорадович чести своей не уронит! Иным обласканною взад не примет! Меньшухой разве что оставит, как в старину…

— Жесток ты, Тихон! — прошипела Лагода, а слёзы беззвучные ручьем текли по её щекам. — ЕСЛИ И СБЫТЬСЯ ТВОИМ СЛОВАМ, МОЕЙ ЛЮБВИ НЕ ЖДИ! ПРОКЛИНАТЬ БУДУ И ДЕННО И НОЧНО ЗА ЧЕСТЬ ПОРУГАННУЮ, СЧАСТЬЕ КРАДЕНОЕ!

[1] ОГНЕВИ́ЦА , -ы, ж. Обл. Лихорадка, горячка.[2] МУЖНЯЯ ЖЕНА Устар. и прост. Замужняя женщина.

Глава 21 Родник

За чистой водой к роднику идти надо.

Пословица

Не могла простить Лагода Тихона за слова его горькие да помыслы властвовать над ней вопреки её воле. Яко бодрствовал Тихон от бесед с ним впредь уклонялась. Выхаживать выхаживала недужего, да норов выказывать продолжала.

Засветло всё искала себе работёнку на подворье да в лесине: всё принаравливалась дичью мелкою разжиться самосильно, а в вечеру стряпала аль с разнатравьем, собранным сими днями, капошилась. Какой цвет да стебелёк на просушку шёл, а какой уж в травник тут же угождал для Тихона.

А одним разом к вечеру с грибами воротилась Лагода. Да будто и весела воротилась, напевать стала вполголоса, покуда с боровиком да груздем возилась.

Тихон не вытерпел, полюбыпытничал:

— Аль обиду обронила[1] ⁈ Песнь тянешь. Отчего затаённо? И меня потешь!

— Вот ещё! Носом не вышел, — огрызнулась Лагода, как бывало в детстве, а всё ж весёлость не теряла.

Не стал Тихон рожицей обиду корчить, дабы налюбоваться Лагодой в такую пору ладную.

— Погоди, Лагодка, мне не долго уж прикованным быть к этим доскам растреклятым! — похлопал он по сгрубосколоченой лежанке. — Докажу я тебе, что с лица воду не пить! — и не заметил, как Лагода глазами свирепо сверкнула. — Мы на восток подадимся с тобою! Сказывали мне, там град есть справный младой — Торжок. Там купчикам житьё так житьё! Торговля там кипи-и-ит, сундуки полняться у любого дурака-Ивана!

А Лагода нарочито никак не откликается на грёзы Тишкины — доброградовского Ивана-дурака. Всё капошится по хозяйству, песню курлычит.

Да есть ей отчего песни затягивать. Только Тихону она молчок! Пущай грезит о своём! В одних облачках им не витать! Уповать она станет, да теперича не на чудо, на доброту людскую…

На доброту люда, что встретила она по утру негаданно у родника. Двух богомольцев: старушонку согбенную с клюкой да отрока безусого покудова, да с голосом ломаным ужо, мужеским. Шли они со сторонки дальней к мощам святых, что давеча привезены были служителями монастыря, нововозведённого в Зареченских краях.

Встретила она их, покуда на соседней опушке со скудных кустарников черники собирала ягоду в лист репейника, свернутый кулем.

— Ты, красавица, нездешняя, сразу видно, — подметила старушка. — Платье на тебе не ново, да добротное, для девок-лапотниц[2] завидное.

— Верно говоришь, богомолица. Не по своей я воле в лесу оказалась. Да одной мне не возвратиться, пути не знаю…

И не сдержалась Лагода, поведала всё как на духу о своей беде.

— Ишь ты, горемычная! Обожателя твоего плетьми бы отходить за содеянное, где это видано, княгиню неволить! Идём с нами, страдалица! В град выведем! Воеводе Зареченскому челом бить станем с бедою твоею! Пущай весть мужу твоему заможному шлёт!

— Мужу?.. — Лагода призадумалась, а вдруг Тишка прав будет, и Гордей гнушаться её станет, опосля её татьбы. Да пусть и мужу! А коль не выкажет желания Гордей Милорадович видеть подле себя её теперь — отца Светозара известит уж князь о том, что с ней, всенепременно! Да как ей Тишку, дурня, бросить немощного в сторожке?

— А до града далече?

— Полдня ходу будет. Да с моею ходьбой о трёх ногах порядком прибавиться! Вишь, без поводыря мне не обойтись. Правнук мой, Липок, жалует меня, дай, Боже, здравия ему!

— Благодарствую, добродейка! Да бросить в глуши немощного можно ль мне? Боги отворотятся вовсе от меня да рода моего! Тать мой тщедушен, раною измучен, с ним я в силе совладать поколе. А коли ВАМ воеводе преклониться, о моей доле поведать? А чтоб поверил воевода-то, я вам ладанку свою дам с плетением и вышевкой доброградовских умелиц. Вот только чем мне вас благодарствовать, богомольцы добрые?.. Знаю! Подницей жемчужною! Одна осталась… вторую обронила, видать, поколь путами вязали, охайники…

— Эх, милая! Воздастся тебе, сердешная, за дела твои милостивые, за мытарства невольные!..

Оттого сего дня и ходила Лагодка весела, певуча.

Днём-то весела была Лагодка, ей бы и ночью сей сны сладкие видеть… А он, сон-проказник, куда и делся поперву⁈ Надо думать, отого, что ночка грозною выдалась и дождь лил нещадно, как из ведра. А посему тревога одолела Лагодку, всё лезли в дрёме видения безотрадные, горестные. Встрепенулась Лада зорьки не дожидаясь, дрёму безжальную прогоняя прочь. Ибо привиделось ей, будто купчихой она во Торжке шумном стала, а подле неё Тихон барствует, в медовухе всё усы свои полощет.

От этого сна Лагода вскочила, как ошпаренная. Долго трясла головой, отгоняя наваждение, и даже щипнула себя за руку — больно! — чтобы убедиться, что это всего лишь морок. Но осадок остался горький, как полынь. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, всматриваясь в серую муть рассвета, и прошептала: «Не бывать этому! Лучше в лесу волком выть, чем в Торжке купчихой быть! Только бы Гордей… только бы весть обо мне получил, только бы не поздно было!» И, перекрестившись на потемневший лик Даждьбога, вырезанный на столбе у входа, она решила: «Сегодня же пойду к роднику снова. Авось богомольцы воротились с доброй вестью, а не то — сама тропку к Зареченску отыщу, хоть ползком, хоть на четвереньках!»

[1] ОБРОНИ́ТЬ , — роню́ , — ро́нишь . Разг. Уронить, потерять, сбросить.[2] ЛА́ПОТНИЦА , -ы, ж. Устар. Женск. к лапотник (во 2 знач.). 2. Тот, кто ходит в лаптях; крестьянин. Т. е. Простолюдинка .

Глава 22 У засечной черты

Кто правду хранит, того Бог наградит.

Пословица

Мчал Гордей Милорадович войско своё к заставе, пылающей, и думу думал, как утихомирить Запалова. Радомир имел рать дюжую, знал о том Гордей, ибо бок о бок с ним стоял на службе у Рюриковичей не раз. Молод князь был, а потому запалу воинского в нём хоронилось, хоть отбавляй.

Задела Властелина Светозаровна в сердце младом струны ревности. Эх! Княжна! Сумасбродная! Так мужами вертеть!!! Всласть ей быть яблоком раздора!