Да рано Гордей Милорадович судьбу-проказницу клял! Рано ему о белом стяге хлопотать!

Чрез три версты от стана бивачного крик девичий раздался до слуха князя да Любши. Никак Лагоды! Кому здесь ещё быть о ту пору на окраине Негодного?

На окрик ринулись всадники. Чрез два десятка саженей от тропы наезженной двухколейной свернули чуть правее и давай рыскать в зарослях, где же страждущая молитвы слагает, да прислушиваться, авось снова выдаст себя девка.

Не обманулся на сей раз Гордей! То, ВЕРНО, Лагоды протяжный вскрик разорвал ночную тишину. Неугоден, видать, Богам её побег! Как на грех, понесла её лошадь, приведённая Тихоном. Безжалостно скинула кобыла в исходе езды своей дикой в овражек княжну — и след простыл норовистой! Большою мерою несчастное падение пощадило тело княжны: кости целы остались, ушибами отделалась беглянка на правом боку, царапинами на лице, локоточке, а вот голени девичьей досталось, так досталось — о корягу распороло. Стойко держалась Лагодка, боль превозмогая. Но Тихон словно вкопанный себя вёл. Растерялся, что у княжны рана глубока, изрядно кровью залита, и не слышал, что ему Лагода толковала:

— Помоги перетянуть рану, кровоток остановить! Тихон! На меня смотри! Будто ран не видел вовсе!

Оторвав кусок ткани со своего подола рубашки, Лагода стала обматывать ногу, тогда только Тихон очнулся, стал подсоблять.

— Погоди! Хмель с собой имеешь, Тишка?

— Кажется, глоток-другой дно греет.

— Давай живее, лей на рану, потом затянем туго!

Почувствовать хмель на открытой ране — что может быть тягостней? Вот этот крик и услышали Гордей с Любшей. А после — стон девичий от нестерпимой боли, поскольку Тихону ласка совсем неведома, перевязать осталось ладно — и тут с него толку, что с козла молока!

Тут-то на место пребывания беглых и влетел из кущей на своём вороном Гордей Милорадович, а за ним следом — Любша.

— Прочь от неё, ослоп[6] ! — взревел лютый князь, очами сверкая на Тихона. Спешиваясь и оценивая взором дела яснее ясного скверные, он присел на одно колено близ окровавленной ноги Лагоды. Резко остановил движение руки княжны (опомнилась она — прикрывать подолом стала рану на своей голени).

— Благодари своих идолов, что жива осталась! — грубо пробасил Милорадович, смекая, что произошло, и ловко закончил перевязку раны.

Затем встал с колена и двинулся, что гора, на Тихона. Да только Тихон и сам окаменел. Всё прийти в себя силился.

— Это тебе за дерзость! — зарядил кулаком в переносицу Тихона Гордей. Тот только ухватиться успел за нос да шаг назад сделать. — Это за нерадивость! — второй удар с хрустом скулу смял нерадивого. — Это…

— Э, погоди, князь! — спохватился Любша, прикрывая своей грудью вялого брата. — Не даёт он ответа, побойся Бога! Вину принял! Княжну спасать надобно! Вон сомлела! Расправа над Тихоном никуда не денется!

А и правду проронил Любша: откинулась Лагода наземь всем телом.

Гордей спохватился, к княжне в два шага воротился, приподнял её голову к себе на колени, похлестал по щекам. Без толку! Схватил с земли баклажку Тихона, поколыхал — пуста.

— Любша, что в баклаге твоей?

— Брага!

— В моей — вода. Тащи обе!

Водой Милорадович опрыснул лицо княжны. Крепка девка сложением — ресницами задрожала, застонала.

— Сначала воды хлебни! — предостерёг её князь. И выждал, покуда два-три глотка сделает Лагода. — Затем напиток покрепче! Хорошо глотни! Легче будет. По себе знаю.

У княжны глаза округлились. Редко ей на долю выпадало баловаться хмелем. Да случай такой… сама знает, не во грех будет таковское снадобье в час оный испить!

Послушно и изрядно обожгла горло и тыльной стороной ладони глаза прикрыла. Скорее бы боль утихла! А пока не опьянела, заступиться за Тихона решилась, глаза все так же тая:

— Отпусти Тихона!Я втянула его в дело худое[7] !

И рукою свободною сжала с силою, с каждой минутой слабеющей, предплечье князя.

Молчит Милорадович.

Боязно Лагоде в глаза князя глянуть, покуда немощна, да ответа от него ждёт она угодного ей! Убрала руку с век своих и оком прожгла Гордея.

Век смотрел бы Гордей в глаза изумрудные, любовался бы ими. А не выказывает на прямоту своего желания, брови правдиво хмурит.

— Крепка, видать, страсть твоя к слуге, княжна! — прохрипел князь, да так, чтоб было слышно ей одной. — Отдаёшься — так вся, без остатка. Дак коли нет сомнений в выборе своём, что хоронишь свои желания ото всех? Кричи, заявляй о своих правах на счастье! Не давай попусту иным надежды!

Какая пылкость в голосе князя пробилась наружу! Обдало и Лагоду её жаром! Да Лагоде невдомёк, о чём это Спасовский?

— Ну, я жду! А иначе…

— Иначе?…

— … сомненьямЯ́предамся, но тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!

Тут хмель в голову Лагоды и ударил, лишь последние слова эхом катились в её головке: «…тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!».

— Не бывать этому! Пусти! Я хозяйка своей судьбы! Никто не смеет мной понукать! Я — СВЕТОЗАРА ДОЧЬ! Пропадите вы все пропадом! Сгиньте окаянные!

Откуда силы и появились! Рвётся встать княжья дочь! Голосит, протестует! Уж и не разобрать, о чём протестует.

Любша дивится, Тихон ресницами хлопает, отирая нос свой от крови ручищей богатырской.

ЗАХМЕЛЕЛА Светозара дочь!

А Гордей плечи Лагоды одной рукой придерживает, оторваться ей не даёт со своих колен, второй — подозвал жестом Любшу и, намеренно перекрикивая пьяный гомон княжны, отдаёт приказ:

— Хочешь милости для брата — увези его подобру-поздорову! К полудню нагонишь меня и остальных. Запасную лошадь с собой уводи, в стан не приводи её засим. Да скажи ЕМУ: следующая наша с ним встреча будет последней!

Любша закивал покорно головой, попятился несколько шагов, развернулся — и Тихона плечом толкать вглубь леса, бормоча ему что-то.

Пусть и слабый нагрянул рассвет в эти края, да позволил Гордею уловить взгляд прощальный Тихона — не миновать князю последней с ним встречи! Не миновать!

[1] ЛАНИТА — устар . щека.[2] ЗНОБЬ ж. диал. То же, что зноб м. «чувство холода, озноб».[3] СМЕРД , -а, м. 1. В древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости.[4] Доколе, доколь — устар . здесь: пока.[5] И на молодца оплох (расплох) живёт — посл . И опытный, бывалый человек может ошибиться. Говорится в оправдание чьей-л. оплошности, промаха и т.п.[6] ОСЛО’П , а, м. устар. Жердь, длинная дубина.[7] ХУДО́Й2 , — а́я , — о́е ; худ , худа́ , ху́до ; ху́же и худе́е , ху́дший ( ху́же , ху́дший ). Разг. Плохой, дурной. Худая слава.

Глава 7 Белым днем

Пьяного речи — трезвого мысли.

Пословица

Скрылись братья из виду, лошади их поначалу недалечко зафыркали, а засим вскоре уж еле и слышно их ржание стало.

Лагода долго терпела неволю князя-жениха, затем умудрилась укусить ему предплечье, что из плена не выпускало.

Ослабил Гордеюшка невольно хватку, рассерчал и тут же решил отпустить строптивицу. «Поглядим, на что у шалой сил ещё хватит! А как свалиться вконец с ног, доставлю в стан, на обоз свалю, Скордяю доверю заштопать Спесивицу Светозаровну!»

С трудом поднялась Лагода на хворую ногу. Скрючилась от боли, огляделась. Нет братьев! Были и нету!

— Тихон… Любша… — несмело протянула дочь Светозара, собирая в кучу глаза. «Бросили, предатели!»

Гордей довольный, улыбается. «Теперь стучи ножкой, дочка княжья, не стучи, а будет всё по-моему!»

— Тихон! — загорланила вдруг Лагода из последних сил (не много их, правда, осталось — до Тихона не долетел призыв).

Гордей шагнул в её сторону, сперва хотел рукою рот зажать, не к чему братьям за неё волноваться, назад вертаться, а затем вдруг впервые увидел в глазах ОГНЕННОЙ страх — и, чёрт его дёрнул! ПОЦЕЛОВАЛ. Протяжно, с нежностью, рукою в волосах её покой выискивая.

Эх, хмель хмельной! И скольким ты не позволил сказать «НЕТ» мгновению сладострастия⁈ Пусть и самым целомудренным, самым верным слову!