Да во хмелю лишь Лагода была! ОНА поддалась предательской слабости! Гордей одновременно и ликовал маленькой победе — ответному, безумно горячему поцелую, и печалился, что княжна дарит его, будучи во власти дурман-зелья, на беду, аль на радость, на века людом славленым! Вспомнит ли она о поцелуе, как придёт в себя? Не устыдится ли своему порыву? Не упрекнёт ли обоих в испытанном блаженстве?

Отпрянул он, пусть и нехотя, первым. СВАЛИТЬСЯ ВЕДЬ С НОГ УЖЕ СЕЙЧАС! Если не от неги, так от пробивающейся боли и изрядной потери крови.

Лагода на грудь голову успела ему обронить, лишь крякнуть что-то собралась и стала сползать по телу Гордея. Милорадович ожидал исхода оного — на руки лихо подхватил и к коню понёс ношу свою ценную.

— Ну, Громушка, принимай раненого! Возражать не станешь, не возил ты ещё в сторону родимую такого благолепного[1] бойца! Ты уж полегче, дружище! Не споткнись!

С трудом водрузил он обмякшую Лагоду, бормочущую себе что-то тихо под нос. Сам примостился позади обыкновенно неугомонной и дернул вожжи:

— Тпру, славный! Неси к стану, дружок! Скоренько да споренько!

Пока путь держал Громушка с седоками к своим, Гордей не скучал, разбирал, что бормочет хмельная полусонная Лагодка:

— Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов! Не отвертишься! Тогда я и потешусь!.. Ты зачем в батьковом лесу встретился мне? Зачем непокой учинил в голове моей? Вот и сейчас — сплю я, а ты рядом… — Лагода руку правую высоко подняла и, сама не оборачиваясь к спутнику, ощупала лицо его, — нос безупречно прямой, брови смоляные, рот чувственный… сновидение крайнее о том бает. Вот бы не умел ты наяву лобызаться[2] так сладко! Хи-хи! — слетела рука её на прежнее место. — У-у-у! Что ж ногу тянет-то так! — неуклюже попыталась наклониться к увеченной своей голени Лагода, да Гордей придержал ее. Не хватало ещё с коня свалиться обоим!

— Потерпи, Светозаровна! Потерпи, — нашептывал князюшка ей за ушком. А у самого крылья расправились за спиной: не безразличен, стало быть, он ей! Горделивая, признаться не желает даже самой себе! — Не бежала бы от «БЕССТЫДНИКА» сломя голову, беды бы не познала! Может, не так страшен чёрт, как его малюют! Присмотрись ко мне, сладкая! Не чурайся меня, красная! — продолжал шептать князь.

Притихла вдруг Лагодка.

— Даже гласом своим в плен берёшь, враль-гридень! Речь соловьиная! — встряхнула она внезапу головкой. — Да меня не проведёшь, лукавый! — и дальше лопотать: — Вот Тихон довезёт меня до монастыр… или не довезёт? Где Тихон? Ти-и-ихон!

— Тш-ш-ш-ш, милая! Рассеялся как дым Тихон твой! Со мной ты, дивная, МНЕ отцом доверенная! Значит, мне и быть стражем твоим до конца пути!

Удивился Гордей, что ответа не последовало, и почувствовал, как обмякла Светозоровна ещё больше — засопела бедняжка.

Оно и не дивно! Две ночи не спала Лагодка!

— Ну что ж поспи, егоза! Полверсты бы ещё продержаться, не свалиться бы с верного Грома.

Близ стана пришлось бередить едва впавшую в дрёму беглянку:

— Эй! Спесивица Светозаровна, проснись! На месте мы! Сейчас вопросы посыплются.

— Где я? Куда везёшь меня, Спасовский? Почему мы одни?

— О том я и говорю! Не меньше их [вопросов] и от доброградовцев погодя внимать!

— Ох! Как больно! Нога…

— Тш-ш-ш! Вспомнила, кто виною был твоих неудач⁈ Что ж! В последний раз тебе подыгрываю: о постыдном побеге твоём смолчу, но за то плата с тебя мне будет!

— Какая плата⁈

— Узнаешь в своё время! Не робей, своё слово держу — никакой неволи!

Тут навстречу им Белояр Багреев выехал, угрюмый, как всегда, Лагоду очёсами своими синими сверлит. Не по нраву ему была власть Огненной над Гордеем Милорадовичем. Ой, не по нраву! Дорожил он дружбою с Гордеем — братом единокровным[3] . Потому как Гордей — не Огнеслав! Огнеслав не признавал за ними родства, избегал встреч с Белояром, в открытую пренебрегал кровными узами с ним.

— Молчи, Белояр! Спор держала взбалмошная княжна, кто чрез валежину[4] не струсит перескочить! Не струсила! А Любша коня хоронит некогда ретивого.

Кивнул Белояр согласно головою — так тому и быть, и с ними поравнялся.

Понятное дело, как встретили княжну с князем в стане.

Надо признать, переполох и суета на время молву вытеснили средь люда.

Промеж доброградовцев иного толкового целителя, окромя как Лагодки, не оказалось. Посему Скордяй «был несказанно рад» чести такой — латать девку княжьего роду!

— Гордей, искусно не смогу! Не вышивальщица я! — наедине с воспитанником рыкнул Скордяй.

Гордей по плечу похлопал старца:

— А ты изловчись! Преподай урок сопернику своему, — и бросил взгляд на Лагодку. — Чай, и в Ненаглядово чародеи живут!

Стойко и на сей раз держалась Лагода Светозаровна, тепереча пить хмель-воду отказалась, а ложку деревянную в зубах согласилась стискивать, покуда Скордяй стежки клал на потерпевшую ножку.

Гордею хоть и волнительно за неё было, да виду не подавал, поелику[5] рядом не стоял, а раздавал наказы направо и налево: нечего засиживаться на оном месте, путь-дорога ждёт!

Лишь когда изнурённую Лагодку сморило в сон забвенный, Гордей осмелился взглянуть на работу «Ненаглядовского чародея». «Нешто когда-нибудь затянется такая жуткая рана на такой нежной коже?» — опережали мысли одна за другой. — «Постарался Скордяй, воистину, не посрамил! А всё же угораздило девку»!

— Это как же, Гордей Милорадович, Ладе дозволил ты рисковать собою⁈ — упрекнула вдруг Веселина Светозаровна. — Нельзя ей потакать, князь светлый!

— Сам теперь вижу, птичка певчая! — обронил Гордей ласково сестре взволнованной, не выдавая, как и обещал, что в произошедшем виновен не он вовсе был, а проказы Огненной. — Вот себя и корю! Выводы делаю: не схожи вы, сёстры, меж собою, что огонь несговорчивый да вода живительная!

Зацвела от слов жениха-князя Веселинка, больше не корила яго.

Тронулись снова в путь спасовцы с гостями почётными в сторону родимую.

Дорога через дивные взгорья да зелёные долины промеж них была приветливее лесистой. Токмо солнце ясное нещадно палило путников, носы заставляло прятать.

На одной из телег Яринка неустанно держала край простыни, заведомо натянутой над головой спящей Лагоды, дабы от солнца укрыть княжну.

Веселинка радовалась, что позволено ей было, как Власте, лошадь оседлать. Вырвалась вперед отряда конного — и щеголять. Не токмо Лагода езды не боится! Пусть стрелок Весёла и никудышный, а наездница, хоть куда! Уж она с коня не свалиться!

А вот Власта улучила момент вскорости и Милорадовича нагнала, поравнялась и брызнула словами, словно ядом:

— Не обижайся, друг новоявленный, на слова мои! Да то, что Лада согласилась на прогулку с тобою в час рассветный, сказочно! Чай, слова мои были верными? Бежать схотела неугомонная⁈ Что ж ты её покрываешь⁈ Али прикипеть успел к шалой? Опозорилась девка-дура, дак наказание должна схлопотать под стать!

— За предупреждение твоё у врат Доброграда, Властелина Светозаровна, благодарствую! Сомнений в том не имею — ты свою сестру лучше знаешь. Да на этот раз ошиблась ты, свояченица верная! Неужто благообразия и пригожести во мне и толики не находишь⁈ Ан сестра-шалунья нашла и на прогулку согласие дала! — держал отповедь Гордей, сожалея, что приходится малость погрешить против истины.

— Что ты князь! Благолепен, как дьявол! Сам про то знаешь! Да Лагода боится дьявола…

— А ты? — решил убедиться в своих домыслах о Власте Гордей.

Даже глаз не отвела, не закраснелась, только глаза карие ещё темнее стали!

— ОН меня боится!

И на этот раз Гордей врагом не стал разживаться! Ещё успеет…

Терпеливо люд, покинувший Доброград, весь белый день преодолевал путь-дороженьку. Встречались им путники разные, да всё мирные: и богомольцы, и нищеброды, и ветошники[6] , и черноризцы.