Гордей закрыл ставни окна и медленно, словно сбрасывая с плеч тяжёлую ношу, направился в опочивальню, где его ждала Лагода. Там, в её объятиях, он надеялся найти то, что не могла дать ему весть о смерти врага — покой. Настоящий, глубокий, без оглядки на прошлое.

Эпилог

Где любовь, там и Бог, где совет, там и свет.

Пословица

Весеннее солнце уже припекало по-настоящему, когда в Спасово собрались гости на свадьбу Веселины и Белояра. Храм был украшен белыми лентами и полевыми цветами, а людской гомон стоял такой, что, казалось, сама земля гудела от радости. Белояр, облачённый в торжественный кафтан, выглядел суровым и растерянным одновременно, словно не верил, что это счастье пришло и к нему.

Гордей, стоя у алтаря, не сводил с друга насмешливого взгляда. Он терпеливо ждал своего часа и, когда священник объявил молодых мужем и женой, громко, на весь храм, крикнул:

— Горько!

Толпа подхватила, и Белояр, смущаясь, но улыбаясь, поцеловал свою невесту. А Гордей, похлопав его по плечу, шепнул:

— Ну что, друже, теперь и ты в нашем строю. Помни, как я на своей свадьбе страдал? Теперь твой черёд! Я тоже буду «нетерпеливым дружкой» под дверью!

Белояр только покачал головой, пряча улыбку, но в глазах его светилось столько тепла, что Гордей понял: друг счастлив. И он был рад за него.

После венчания, когда пир уже перевалил за середину, Гордей поднялся с места и объявил:

— А теперь, дорогие мои, ждёт нас ещё одно торжество! Для тех, кто чтит обычаи предков, для тех, кто знает, что любовь не знает границ — ни земных, ни небесных!

Лагода, стоящая рядом, залилась румянцем. Она не ожидала, что Гордей решится на это так скоро, но в его глазах был тот самый озорной огонёк, который она так любила.

Языческий обряд их свадьбы проходил у реки, на той самой поляне, где когда-то Лагода молилась Даждьбогу, прося спасти мужа. Теперь на этом месте горел костёр, а волхв, седой и мудрый, водил их вокруг огня, читая древние слова. В отличие от христианского таинства, здесь, у языческого костра, Гордей не казался Лагоде чужим. Он по велению волхва, взял в руки венок из полевых цветов и надел его на неё, а потом обнял и прошептал:

— Теперь я твой по всем законам. И земным, и небесным. И никому не дано нас разлучить.

Лагода улыбнулась сквозь слёзы, и её улыбка — та самая, лучезарная — озарила эту ночь ярче любого костра.

Через несколько недель. Лагода всё чаще замечала, что Гордей стал пропадать в своей мастерской — маленькой светёлке, куда она раньше не заглядывала. Сначала она не придала этому значения, но когда Добрава, приехавшая погостить, шепнула, что князь что-то мастерит, Лагода не удержалась и решила подсмотреть.

Она тихонько приоткрыла дверь и замерла. Гордей, склонившись над верстаком, строгал доски. Рядом на верстаке лежали уже готовые части — аккуратные, гладкие, пахнущие свежим деревом. Это была люлька. Не простая, а резная — с цветами и птицами, которые, казалось, вот-вот вспорхнут. Он не заметил, как она подошла, не слышал её шагов — так был увлечён работой.

— Гордей, — тихо окликнула она.

Он вздрогнул, обернулся и, увидев её слёзы, испугался:

— Что? Что случилось?

— Ничего не случилось, — прошептала Лагода, подходя ближе и проводя рукой по гладкому дереву. — Ты… это нам? Для… — она не договорила, но он понял.

Гордей смущённо потёр затылок:

— Ну… я подумал, скоро пригодится. А то ходить по торгу искать — не княжье дело. Лучше сам сделаю, с душой.

Лагода обняла его, уткнувшись лицом в грудь, и он почувствовал, как она дрожит.

— Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал, Гордеюшка. Ты… ты — моя жизнь. Моё счастье. Мой дом.

Он молча прижал её к себе, гладя по спине, и улыбнулся — счастливо, спокойно, уверенно.

А на Иванов день они выбрались в Доброград. Лагода давно мечтала об этом — увидеть отчий дом, пройтись по знакомым с детства тропам, вдохнуть тот самый воздух, который помнил её смех и её слёзы. Гордей, чувствуя её волнение, всю дорогу держал её за руку и молчал, понимая, что слова сейчас лишние.

Когда показались знакомые ворота, у Лагоды перехватило дыхание. Она не узнавала город — он изменился: принарядился, похорошел, но дух его оставался прежним. Здесь, на этих улицах, она выросла, здесь её учили добру и справедливости, здесь она впервые поняла, что такое любовь — и что она бывает разной.

Светозар встретил их у крыльца, широко раскинув руки. За его спиной, опираясь на клюку, стояла Микулишна — та самая, седая, согбенная, но с глазами, которые всё ещё умели улыбаться. Лагода, забыв обо всём, бросилась к няньке, обняла её так крепко, что старушка охнула, но тут же засмеялась и запричитала:

— Ой, Ладушка! Ой, родная! Глазам не верю! Как же ты похорошела! Княгиня наша золотая!

— Микулишна, — шептала Лагода, прижимая к себе её сухую, тёплую ладонь. — Я так скучала! Ты здорова?

— Здорова, касатка, здорова! Покуда тебя дождáлась, всё не смела Богу душу отдать! — смеялась старушка, вытирая слёзы кончиком платка. — Ишь, какую птицу сокол-то тебе принёс! Гордый, красивый, аж глаза режет!

Вскоре Лагода заметила на крыльце двух тоненьких девочек, которые, прячась за колонной, с любопытством разглядывали её и Гордея. Это были Отрада и Млада — её младшие сёстры. Они заметно подросли, но в их глазах всё ещё теплилась та детская наивность, которую Лагода так любила.

— Отрада! Млада! — позвала Лагода, распахивая объятия.

Девочки с визгом выскочили из укрытия, повисли на шее старшей сестры, наперебой рассказывая, как они скучали, как ждали её приезда, как Добрава учит их вышивать, стряпать. Лагода, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, гладила их по головкам, вдыхая родной запах — запах детства, дома, беззаботности. Затем и Добрава выпорхнула из светёлки, всё хозяйничала за старшую…

— Вы так выросли! — удивлялась Лагода. — Добрава, ты уже почти моей ровесницей стала! А Млада, Отрада… ну совсем большие! Неужели это вы те крошки, что прятались под юбкой твоей, Добрава?

— Мы уже не крошки! — надула губы Млада. — Мы уже учимся вязать узлы и различать травы! Как ты когда-то!

Лагода рассмеялась и притянула их к себе снова. Она чувствовала, как тепло разливается в груди — от этих тоненьких рук, от этих звонких голосов, от того, что она снова дома. Отрада и Млада — её маленькие звёздочки, её светлая память о доме — теперь тоже подрастают, становятся мудрее и ближе к тому, чтобы покинуть отчий кров.

Когда сёстры наконец отстали от неё, Лагода заметила в тени старого клёна две знакомые фигуры. Ярина стояла, смущённо опустив глаза, а рядом с ней — Дарьян, который, обняв её за плечи, смотрел на Лагоду с такой открытой, счастливой улыбкой, что Лагода сразу всё поняла.

— Господи, — выдохнула Лагода и, подойдя ближе, спросила: — Неужели ты, Ярина, наконец-то образумилась?

Ярина подняла на неё глаза — влажные, но счастливые, и, смущаясь, прошептала:

— Прости меня, Лагода… Я дура была. Слепая. А Дарьян… — она взглянула на своего мужа, и в её взгляде было столько тепла, что Лагода улыбнулась. — Он ждал. Долго. И я наконец поняла, что это он — моя судьба.

Лагода почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Её мир, её семья, её любимые люди — все были здесь. Она искрилась счастьем.

Иванову ночь они встретили у реки, водили хороводы, прыгали через костёр и шептали друг другу самые сокровенные слова. А наутро, когда солнце залило поляну золотом, Гордей взял Лагоду за руку и повёл в малинник — тот самый, где всё началось.

Лагода шла босиком по росистой траве, и лукошко, подаренное Дарьяном, покачивалось у неё в руке. Гордей, одетый в простую рубаху, как когда-то гриднем-чужанином, шёл рядом и смотрел на неё — на её золотые волосы в солнечном свете, на её улыбку, которая теперь всегда была с ним, на её руки, проворно собирающие ягоды. И вдруг, как в тот самый день, сорвал самую крупную ягоду, протянул ей и сказал: