— Он сам слово дал мне, что вольною быть в супружестве с ним!

— Эх! Лагода! Лагода! — укоризненно произнесла Веселина, вздохнула и добавила: — Упустишь ты своё счастье… Не узнаю я тебе, сестра, другой ты стала! Как в Доброграде появился князь Спасовский, тебя и подменил, будто кто… Ты покладистою всем была, окромя Власты, радушной, жалостливой к каждой твари, а ноне… Измаялась ты, Лагодка! Погляди на себя!

Лагодка непроизвольно в зерцало кинула взгляд.

— Да ты, глядючись в зерцало очами-то, не узришь главного — зорко лишь сердце! Давно ль ты к сердцу своему прислушивалась⁈ Что оно шепчет⁈ А может, кричит⁈

По всему видно, Лагода задумалась над словами сестры.

А Весёла довольная исходом своих речей бесшумной поступью вышла из опочивальни молодицы. Так оно лучше…

Долго Лагода смотрела в своё отражение, а видела не себя в нём, видела Гордея. Вот он в малиннике пытает её, чья дочь. Красен, знатен, смотрит соколом… Вон у капища молитвы слагает — дерзок, горделив, бахвален у идолов, словно им ровня… Вот прощается в опочивальне её по приезду в Спасово — опечален, властен и нежен внезапу… Вон из реки её выносит. Быстр, ловок, непредсказуем… Вот во пиру свадебном — брав, радушен, задорен… И снова прощается поутру сему… Неужель крайний раз?!! Честен, милостив, заботлив…

Закрыла поспешно Лагода отражение обеими руками и прошептала:

— НЕНАВИСТИ моей достоин ты, князь Спасовский! А всюду мерещишься мне! Не Чернобога ль ты сын⁈ Так непомерно властвуешь надо мной!..

Засим вдруг руки убрала и наново вглядываться в зеркало…

А там уж БОЙ! В огне, дыму околицы заставной. Ратный. Шумный. В скрежете мечей, в визге мирян, ржанье коней перепуганных да треске изб горящих утопающий.

Вскочила Лагода и стонать:

— Даждьбоже мой! Спаси! Убереги от гибели лютой! К ногам твоим всенощно преподать стану!..

И выскочила Лагода, будто в огневице, из покоев, дабы к капищу прибрежному пуститься. Из покоев вы́бегла, да в чертогах шаг замедлила. Бесшумно плыть стала средь хоромины, люда сторонясь. На ходу косу сызнова заплела. Чрез стряпущую, покоящуюся до зари, метнулась. А тут Яринка ещё околачивается.

— Чай, надобно чего, княгинюшка⁈

— Тс-с-с! Ступай к себе! Да помалкивай, что видела меня в час поздний!

Стала Лагода требу в рушничок набросывать: пирожок[2] подовый[3] , кругляк кровянки, чвертинку сыру.

— Матушки! Никак к капищу? Одна⁈ Да ведь ни зги ни видно! — догадалась девѝца.

— Яринка, ступай, говорю, не гневи!

И пустилась Лагода из терема да к бережку, к древесным идолам молитвы слагать.

Ти-и-их вечор, не пугает чернота землицы, мерцанье звёзд да светлячков взор ласкает, стрёкот сверчков да щебетанье камышовки слух забавляет. Умиротворённый вид реки полноводной, изгиб её живописный манит вдаль, повыше её течения, подальше от градского шума.

Да сегодня и полночника не видать — громкое свадебное веселье да прощанье с ратниками всех ненаглядовцев вымотало.

Лагоде оно и на руку, чего толкам кривым ходу давать! Князь за ворота — княгиня уж из дому в час ночной!

А всё одно головой вертеть по сторонам волится: то неясыть недовольство над головой выказывает гостье, то ночная зверушка пужает, сухолом перебирая…

Да не хорониться боязнь в Лагоде! Ею сила другая помыкает… Не толь сочувствие, не толь раскаяние, не толь сокрушение!

«Неужель поздно молитвы слагаю⁉ И всё предрешено Богами⁈ А коли свидимся, как признаться, что сдалось моё сердечко⁈ Без боя!!! И коль вина была, так прощена сполна!»

Завидела Лагода бугор надобный, хранимый языческие святилища, и слезу пустила. Час веры не терять в благотворность Божию, час колени преклонить Даждьбогу, покаянию предаться!

Так и сделала. Да сперва огневище потчевала сухотравьем, хворостиной. У подошвы идольской требу уложила, рушничок развязывая да пирожок разламывая надвое. Голову склонила покорно и мольбою прониклась:

—Солнышко ясное, Даждьбоже красный, услышь зов мой и молитву мою! Я дочь твоя земная. Обращаюсь к тебе с любовью безграничной, освети путь праведный мужа моего, дабы мысли его были светлы и справедливы. Дабы дорога его была благославенна тобой, Даждьбоже ясный. Соедини свой Огонь Божественный с его огнём Духовным. Пусть сила и мудрость пребудут в нём во столько раз, сколько необходимо ему. Дабы мог вершить дела свои во славе Божественной. Дабы Боги благословляли его. Слава Всевышнему!

Еще долго Лагода, склонив голову, тихо нашептывала слова мольбы проникновенной. А по щекам её прокладывала себе путь бесшумная река слёз…

[1] Хорош цветок в зеркале, да не возьмешь, близка луна, да не достанешь. Японская пословица. Аналог по-русски: «Близок локоть, да не укусишь». З начение — про то, что вроде бы близко, легко достигаемо, но на самом деле трудно или невозможно получить.[2] ПИРОЖО́К , — жка́ , м. Уменьш. к пирог ; маленький пирог. Пирожок с мясом.[3] ПОДО́ВЫЙ , — ая , — ое и ПОДОВО́Й , — а́я , — о́е . 1. ( подо́вый ). Прил. к под1 . Подовое отверстие. Здесь: испеченный на поду в печи. Подовый хлеб

Глава 18 Тать ночной

Тать не тать, а на ту же стать.

Пословица

Сяк Лагодка готова была простоять до зари, да злой рок навис над ней чёрной тенью.

Дал он о себе знать ржаньем нетерпеливого коня в чаще лесной, близёхонькой к святилищу, да шелестом приминаемой травы, позади молодушки.

Встрепенулась Лада, обернулась, с колен стала подниматься, а приметить не успела ничего — тать ночной безмолвствовать её заставил, сжав ладонью широченною уста её, слезами омытые. Второй рукой недруг подлый полонил к телу своему крепкому. Не вырваться! Не разглядеть лицо лиходея! Да и вырвись Лагода, не увидела б лица сквернавца — колпаком из мешковины покрыта голова его была, с прорезями для глаз и рта. Поняла это Лада, как только появился второй приспешник лиха из ракитника, с эдакой же утайкой лица.

Ни один из них слова не проронил. Второй злыдень, не мешкая, путами обвивать стал стан Лагоды, аки мерзкий паучище. Лишь на миг свободным стал её рот, дабы уготованным заранее кляпом заглушить крики полонянки, напрасно рвущейся из оков вервия[1] .

Взвалил её на плечо верзила-захватчик, тот, что первым напал, и понёс к лошадям, припрятанных в зарослях ракитника. Перекинул княгинюшку, не прекращающую брыкаться и извиваться, чрез круп животного мускулистого. Сам запрыгнул в седло позади пленницы. Потоптался конным со своей ношею непокойною, дожидаясь покуда второй не взгромоздиться на еще одного коня, и подхлестнул своего вороного, дабы ходу дал ладного.

А КУДА ходу, Лагоде невдомёк, поелику второй обидчик накинуть на неё успел дерюжину[2] добротную.

Из Ненаглядово было всего два хода: чрез врата главные северные и по течению многоводной реки, что с юга закрывала град от недругов.

Вторым путем тати и воспользовались.

Проехав с полверсты, похитители спешились у отвесного глиняного обрыва, купавшего своё подножие в тихой реке. В оном месте к тальнику кряжистому, не полностью заваленному некогда буреломом, была привязана ладья. К ней лиходеи и поспешили спустить свою ношу драгоценную. Драгоценную, потому как не волокли ее волоком, а несли руки сильные, прижав к себе, что злато.

Уложили бережно Лагоду на дно судёнышка, дерюгу на миг скинули, дабы проверить, отчего вдруг притихла полонянка. Жива княгинюшка! Глазами пышет ЯРО! И снова лишили права видеть околицу да их татевы злодеяния. Паче того воинскими щитами обложили горемычную пленницу, дабы от глаз пытливых (коли встретятся) скрыть.

Сами, так же шуму не поднимая, коней отпустили в подлесок, запрыгнули в ладью, весельцами от бережка оттолкнулись и по течению в четыре весла пустились грести. В сторону Краснодола, стало быть.

Собираясь с духом проплыть под самым носом башенных ненаглядовцев, обороняющих княжий сруб с тылу, силы берегли. А как завидели башенки, так силушку дюжую и приложили к веслам, дабы минуть смотровые вежи скоренько да споренько.