Вызволила сестер из комнаты Веселы трапеза вечерняя в парадном чертоге, где люд весь дворовой сего дня и отужинал, чествуя возвращение князя скромно, но задушевно, поелику первую чарку всем пришлось поднять за здравие старшего Милорадовича.

Опосля трапезы девицы отвели Лагоду в господскую опочивальню и по приказу князя помогли ей приготовиться ко сну. Лагода, слушаясь советов сестры, нрав не выказывала, как оставили её одну, косу послушно расплела и стала ждать мужа, утопая в белоснежных простынях. Лишь сердце было не в ладу с ней — гулко билось, будто хотело выскочить из груди и встретить Гордея раньше, чем он войдёт в дверь.

Долго Лагода прислушивалась к быстро смолкающему шуму чертогов, металась, куталась в одеяло от легкой приятной зноби, дотоль не ведомой ей, но лишь за полночь различила она шаги князя у дверей опачивальни. Лагода замерла, невольно сомкнула веки, прикрыв перепуганные глаза.

Дверь не скрипнула, но все же слабый звук издала, возвестив о прибытии хозяина.

Не спеша Гордей прошел к своему резному ночному столику, на коем покоились свечи, бесшумно затушил их поочереди, оставив лишь один огарок.

Казалось, Лагода мирно спала: волосы по подушке, рука под ланитой.

Однако, когда Гордей окончил снимать с себя одежку, заметил, как ресницы Лагоды вдруг задрожали. Улыбка коснулась уголков его губ. Не спит! Ждала…

Примостившись под одно одеяло с Лагодой, Гордей открыто стал разглядывать её лицо. «Выдаст себя? Или все так же будет робеть спесивица?»

Выдержкой Лагода обладала не абы какой, и все же она подвела её в миг, когда стоило Гордею коснуться пряди её волос у виска, веки Лады вдруг широко распахнулись. Гордей снова улыбнулся.

— Прости. Не успел пожелать тебе доброй ночи, — он склонился, как ей сначало показалось, к её устам, но близ них он остановился и лишь вдохнул аромат её волос, — ромашка и мята пьянят и дурманят! — Гордей с нежностью коснулся устами её лба. — Если бы ты знала, сколько раз я корил себя за данное слово тебе у реки: «… коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!» — князь разочаровано перекатился на спину, доказывая, что слово так и держит, и добавил: — В твоих глазах все еще страх, я буду ждать иного блеска в них.

Услышав вздох Лагоды, как Гордею казалось, вздох облегчения, он снова повернулся к ней лицом и скорее по-отечески заключил ее в объятия.

Да перепутал он, то был вздох разочарования да вздох от обиды на саму себя, некогда спесивицу.

«Отчего же я не смела? Ведь сама виновата! Кашу заварила, мне и расхлебывать! Как признаться, что мил да люб ты, Гордеюшка?..»

Еще долго вопрошала без слов Лагодка, да князя благодатный сон сморил. Измотала его родня непутёвая.

Лагода лежала, прислушиваясь к его дыханию, и внутри неё бушевала целая буря. Она так хотела повернуться и сказать ему всё — что боится, что ждала, что уже не хочет быть вольной, а хочет быть его. Но язык не поворачивался. Тогда она, собрав всю свою смелость, которая всегда была при ней в избытке в спорах и перепалках, но так легко исчезала в минуты нежности, медленно, робко положила свою руку ему на грудь, чтобы чувствовать его биение сердце.

Не просыпаясь, он притянул её чуть ближе, и Лагода не сопротивлялась. Напротив — она сама придвинулась к нему, уткнулась носом в его плечо и, уже почти проваливаясь в сон, прошептала:

— Милый…

Гордей, словно услышал слова Лады, и крепче прижал её к себе.

А в окно уже заглядывал новый рассвет, и первые лучи солнца золотили их сплетённые тени на белоснежных простынях.

Так был встречен новый рассвет в Ненаглядово…

Глава 26 Заблудшие души

Как ни биться, а от смерти не отбиться.

Пословица

Воле Рюриковича — обвенчаться Огнеславу Спасовскому с Властелиной Доброградовой, не суждено было сбыться. Две седмицы бился со смертью старший князь Милорадович, да и сию битву, крайнюю, проиграл, так ни разу и не придя в себя.

Не удостоился князь усопший неугомонного плача люда спасовского, ибо почитали его, как положено своего наместника, но не любили. Одна Вышенега дала волю слезам, искренне оплакивая своего первенца. Да брат Гордей — слезы не проронил, да мрачен был, яко грозовая туча.

Лишь Оляна все еще не могла принять потерю отца. Знала она о молве, что отец супругу, мать её, не любил, но к дщери своей он относился, как должно отцу, с теплотой. Так было, покуда не появилась в Спасово раскрасавица Властелина Светозаровна. С её приездом князь Огнеслав, казалось, забыл и о ней, и о матери своей и ком бы то ни было. Не отходила Олянка ни на шаг от Вышенеги и Гордея в дни погребения Огнеслава да скорби по нём. Искала утешения в объятиях родственных.

А что же сёстры доброградовы? Лагода, как и должно жене брата, подле мужа и свекрови скорби предавалась. Веселина Светозаровна не ведала о постигшей беде Спасовских князей, ибо покинула намедни Ненаглядово и отбыла в родимый Доброград, к сёстрам самым меньшим. Сопровождать её до Негодного леса довелось по просьбе Гордея Милорадовича дружинникам во главе с Белояром Багреевым и Дарьяном-доброградовцем.

Ан Властелина всех удивила: из светелки своей все дни не выходила страдалица, заперлась, лишь Бабуре ходу в опочивальню давала. А в день погребения Огнеслава, молва по чертогам Спасовского дворца разнеслась: покинула Властелина Светозаровна град Милорадовичей, тайком от всех. Одначе оставила Власта в своей опочивальне послание родному отцу с покаянием и мольбою о прощении заблудшей своей души. Куда путь держит не обмолвилась ни словом. Да кривотолки и так породились, мол, подалась княжна в девичий чужедальный монастырь, грехи замаливать.

Одначе грехи её да новопреставленного князя Огнеслава пришлось всему спасавскому люду замаливать: пришла на Спасово хворь лютая — чума чёрная, смерть коварная, растреклятая.

Как ни бились целители да знахарки, чародейки да ведуны, а треть спасовцев прибрала к своим рукам напасть нежданная.

Казалось, жизнь на этой землице замерла. Замерла до первых заморозков. Гордею Милорадовичу, токмо и пришла горе-беда в их сторонку, пришлось запретить и спасовцам, и ненаглядовцам покидать свои земли, разносить пó миру за собою болезнь мученическую. В первые же дни велел он укрыться от напасти в Ненаглядово и матушке своей, и супруге Лагоде, и племяннице. Сам остался в Спасово княжить, со Скордяем-знахарем биться с лихолетьем.

Страшное бремя возлегло на его плечи.

В канун Рождества чума отступила, принялся люд спасовский потери подсчитывать, ужаснулся, еще долго плач разносился близ скудельниц[1] . Ненаглядово беда стороной обошла, ибо Лагода, княгиня хоть и молодая, да в ведовстве толк знающая, встречала пришельцев в граде поперву в лагере, наскоро уготованном. Общники-вольники любым хворям ходу не давали. Так и спасено было Ненаглядово.

За три дня до Рождества из Спасово первая весточка принеслась почтовым голубочком, остерегался Гордей доныне и такого сообщения с градом драгим сердцу, с градом, своими же руками возведенным.

У Лагоды, всем приметно было, дрожали руки при чтении единого послания от мужа-князя, для нее и матери писанное. Возвещал Гордеюшка о бедах перенесенных, потерях и упадках в делах ремесленных, люд изможден горестями, понур и всё еще напуган. Обещался приехать Гордей, к Рождеству поспеть, празднество громкое разом встречать. Спасово покуда (до вешней пашни) решил вверить Белояру и Скордяю.

— Белояру, стало быть!.. — шепотом произнесла Лагода, неспроста улыбнулась, и тут же грезить о встрече близехонькой.

С Веселиной-то из Доброграда она вела переписку рьяно, отцов град был своевременно извещен, хвори и не ведал их люд. Не меньше порадовало и признание Веселины в письме, что люб ей Белояр Багреев и что сама того неведала, как сталось, а полонила и его сердце сестрёнка в ответ. Еще в Негодном лесу, в дороге к Доброграду, опосля событий горестных с Огнеславом и Властелиной, молодые тайно объяснились, обетами обменялись чувствия сберечь. А покуда уговор держали молчать о сговоре. Лишь ей, Лагоде призналась в том Весёла. Молила сестра меньшая подсобить в делах сердешных. Боязно ей было. А коли батько соизволение не даст под венец с Белояром идти, аль Гордей Милорадович в том дурное узреет⁈