И тепереча готовилась Лагода встретить мужа. Истосковалась душа, страшилась и пела наравне. Как Гордеюшка встретит, приветит ли? Не охладело ли его сердечко к ней? Вспоминала оные ночи, крайние, что дрожала как осиновый лист в объятиях желанных, а ведь так и не набралась смелости сделать первый шаг, довериться, расстаться с девичеством. А тут смерть Огнеслава… не до нежностей, ласк и нег. Засим чума растреклятая, разлука нещадная, ожидания тягостные… Неужто не познать им счастия⁈ И беды будут сыпаться на их долю, как из прохудившегося решета!

Убронство своё рождественское Лагода уже смастерила, сарафан цвета спелой вишни радовал взор, осталость по низу пустить парчовой ниткой узор незатейливый, с особой тщательностью принялась за вышевку Ладка и ночью не смыкала глаз, всё плела дорожки витые по полотну, будто бы судьбу ворожила.

А поутру дружно хлопотала с Вышенегой и остальными ненаглядовцами по хозяйству. Жизнь в граде снова заиграла яркими красками. И зима теперь не зима, словно весна раньше времени пришла!

Застала вскорости Лагоду ликующая молва люда, что князь Гордей Милорадович во врата градские уж и пожаловал, на ярморчной поляне. Поутру местному волхву оказывала помощь Лада, перевязывала его младому сыну рану, горемыка рассек топором ногу. Дочь Марьяна о ту пор возвращалась с коромыслом и вёдрами полные студеной водой. И она уж весть знала, про то, что Гордеюшка вертается. Взором обменялись девицы, да неласковым, ить обе грезят об одном и том же. Добрые люди давно поведали Лагоде о несчастной судьбе Марьяны, о горе-любви её к князю, и о том, что заставило дочь волхва распрощаться с дивными косами… И вмиг догадка пришла Ладке, что Марьяна нарочито наворожила Тихону неправду. Бедолага! Неужто еще верит ворожбе её! А зла на Марью не держала. Знать, судьба, и она заставила Гордея выбор меж них сделать! Токмо б не расхолодило, токмо б злому року дале судьбами их не вершить…

Как ни волилось Лагоде броситься навстречу мужу, а добросовестно своё благое дело она исполнила, благодарствия от семьи волхва почитай уж и не слышала, летела к терему княжьему по снежному настилу.

А в тереме капошились дворовые к трапезе, шумливой и мнголюдной. Вышенега из объятий долго не выпускала сына, Олянка всё крутилась кругом, своего череда дожидалась тепло поприветствовать дядьку Гордея.

Ворвалась и Лагода в чертог парадный, в наряде скромном, глаза горят радостию, а слова, бишь, дорогою все выговорила, будто немота навек обуяла. Неловко озябшими руками стряхивать с подола на ходу стала сор, коего и не было вовсе, готовясь принять объятия желанные.

Гордей улыбнулся. И скромность Лагоде к лицу! Мороз-шалун раскрасил румянами её лицо, будто и краше стала, и милее сердцу…

[1] СКУДЕ́ЛЬНИЦА , -ы, ж. В старину: широкая и глубокая яма, служившая для погребения умерших от массовых эпидемий, голода и т.п.

Глава 27 Ночь-ворожея

И день-то светел, и ночь коротка, коли милая пришла.

Пословица

Гордей приехал в Ненаглядово ещё засветло, и день тянулся долго: он отвечал на вопросы горожан, чьи родные оставались в Спасово. А кого и дурная весть не обошла стороной — с чумой уговора не сладить.

Вышенега поведала о трудностях да тягостях Ненаглядово: немного их, коль сравнивать со Спасово, а всё же есть. Помудровать есть над чем и тут Милорадовичу.

Ко всему прочему, Гордея беспокоила Лагода — тиха, скромна, будто отводит взор. Будто кто подменил Строптивицу!

Когда солнце стало клониться к закату, Вышенега распорядилась баньку растопить для Гордея и иных пришлых из Спасово. Властно разогнала она люд от князя с беспокойством материнским. А и ему отдых нужён! С младой женой побыть бы наедине часок-другой.

Да и Лагода услужить мужу радёхонька, наготовила ему сменные одежды, и постель застелила добрым домотканным полотном, а вдруг сон дневной сморит уставшего с дороги князя. И сама обрядилась в чистые одежды, ить славить собралась на капище прибрежном богов, за то, что вернули мужа в здравии.

А ить глупая! Не до сна Гордею! В баньке наскоро попарился и облачился второпях в одежды. Застал Лагоду на выходе из поварни с требою в руках: орехами узелок изрядно ея звенел.

— Лагода! Избегаешь меня… Аль не свыклась с мыслею, княжить в Ненаглядово?.. Вижу, богам собралась преклониться… О чем на сей раз молить будешь? Не навестить ли Доброград родимый вскорости? Не спеши давать ответ. Позволь поговорить нам, объясниться, сколь невзгодам суждено вершить нашими судьбами? Да не здесь! Пусть так, — он еще раз окинул взором её узелок, — на брегу, боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…

У Лагоды сердце бешено заколотилось, как только завидела мужа, а слова его еще быстрее заставили кровь бежать по телу. Неужто робость её так расценил Гордей? Неужель невдомек ему понять, что разлука сему виной? Кабы не она, виновница, не разнять бы их объятия пылкие, счастливые! Эхом пронеслись слова его «…боги силы предадут, кривить душой пред ними не станем…» Она готова дать ответ! Да вот только… Может, он утешение нашёл в объятиях иных⁈ Сколько их — Марьян таких⁈ Чай, и в Спасово вдовы да девицы лицом гожи! Ведь она ласкою так и не одарила мужа!

Ничего не осталось Лагоде, как кивнуть головою, в знак согласия. Что ж, бояться несчастья — и счастья не видать!

Терпеливым Гордеюшка старался быть дорогою до капища, всё пытал у Лагоды про жизнь в Ненаглядово да Доброграде. По отповедям её, казалось княгинюшка прониклась и к ненаглядовцам. Отлегло маленько… Ить было б счастье, а дни впереди!

На брегу преклонилась Лагода поперву к Богам, всё шептала молитвы благодарственные да испрашивала прощения за прегрешения свои вольные и невольные, просила счастьем одарить чету их супружескую. Обещалась Даждьбогу, коль Гордею Милорадовичу всё так же люба она, совершить свадьбу с ним старобрядческую, как и полагается истово верующим.

Покуда Лагодка слагала молитвы, сам Гордей колен не преклонил ни к одному Богу, не стал он смущать её своим присутствием. Он стоял поодаль, прислонившись к старой берёзе, и смотрел на неё — на её склонённую голову, на золотые волосы, что выбились из-под платка и трепетали на ветру, на её руки, сложенные у груди. Она была прекрасна в этом мгновении — искренняя, уязвимая, настоящая. И он вдруг понял, что никогда не видел её такой: не во гневе, не в упрямстве, не в страхе, а в тихой, покорной молитве. Словно сама ночь-ворожея обняла её плечи, шепча свои древние тайны.

Когда Лагода поднялась с колен, Гордей шагнул к ней. Взял её за руку, привлёк к себе и заговорил тихо, но твёрдо:

— Лагода, я тоже хочу сказать тебе кое-что. Я много думал, пока был в Спасово. Думал о нас, о том, что было, и о том, что могло бы быть. Ты не знаешь, сколько раз я ловил себя на мысли, что мне не хватает твоего голоса. Даже когда ты сердилась, даже когда бросалась словами, как стрелами. Я понял одну вещь: я не хочу больше быть с тобой лишь по обету. Я хочу, чтобы ты была моей по своей воле. Чтобы сама пришла ко мне. Не из долга, не из страха перед отцом или перед людской молвой. А потому что захочешь.

Он помолчал, заглядывая в её глаза, в которых дрожали отсветы лунного света.

— Я люблю тебя, Лагода. С первой встречи, наверное, полюбил. Упрямую, дерзкую, колючую, как ёж. А ты? Ты можешь сказать мне сейчас, без оглядки на других, что я тебе не безразличен?

Лагода замерла. Сердце её колотилось так, что, казалось, слышно было даже ветру. Она хотела сказать — тысячу раз хотела! — но слова будто вязли в горле, как густой мёд. Она зажмурилась на миг, а когда открыла глаза, в них стояли слёзы — не горькие, а светлые, как утренняя роса.

— Гордеюшка, — выдохнула она, и голос её сорвался, — я… я дурёха. Всё это время я боялась сказать тебе, что… что не представляю жизни без тебя. Что ты вошёл в моё сердце в тот самый день, когда появился в малиннике. А я, глупая, гнала тебя, боялась. А теперь…