— Ты уверена? — спросил он в последний раз.

Вместо ответа я обхватила его бёдра ногами и притянула к себе.

Первый толчок был медленным, почти осторожным — он давал мне время привыкнуть. Второй — глубже. Третий — на грани боли и наслаждения, от которого я вскрикнула и впилась ногтями в его спину. Он замер, но я мотнула головой:

— Не останавливайся.

И он не остановился.

Ритм нарастал. Мои тихие стоны становились громче, его дыхание — тяжелее. Мы двигались как одно целое, и где-то на границе сознания я подумала, что никогда не чувствовала ничего подобного. Что всё, что было до него, было лишь репетицией. А это — настоящее. Живое. Наше.

— Лирена, — его голос сорвался, когда он почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него. — Я сейчас…

— Я тоже, — выдохнула я, и это было последним, что я успела сказать до того, как мир разлетелся на тысячу осколков и собрался заново.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул меня к себе. Я уткнулась носом в его плечо — влажное, горячее, пахнущее сандалом и чем-то звериным, что появляется только в такие минуты. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Мои — рисовали круги на его груди, обводя татуировку.

— Это было… — начал он и осёкся.

— Не подбирай слова, — попросила я. — Просто лежи.

Он усмехнулся.

— Я хотел сказать «потрясающе». Но «просто лежи» тоже подходит.

Мы замолчали. Тишина была плотной, уютной, как старое одеяло. За окном стрекотали сверчки. Вьюнок наконец-то тихо звякнул бутоном — словно выдохнул.

— У меня давно никого не было, — сказала я тихо. — Очень давно. Я, наверное…

— Ты всё сделала правильно, — перебил он, и в его голосе была та самая убеждённость, с которой он говорил на допросах. — Всё было правильно, Лирена.

— Даже когда я заехала тебе локтем в ребро?

Он тихо рассмеялся.

— Это было моё любимое мгновение.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В лунном свете, падающем из окна, он был похож на картину: расслабленное лицо, прикрытые глаза, размётанные по подушке волосы. Я наклонилась и поцеловала его — нежно, почти целомудренно. Совсем не так, как несколько минут назад.

— Останься, — прошептала я.

— Я никуда не ухожу.

Я устроилась у него под боком, и сон накатил быстро — тёплый, глубокий, без сновидений. Лунный вьюнок за окном мерно покачивал бутонами, отсчитывая ритм ночи. Метёлка в лавке молчала. И всё было так, как должно быть.

--

Проснулась я от того, что лунный вьюнок на подоконнике тихо, но настойчиво звенел бутонами — его любимый способ сообщить, что солнце уже встало и пора бы полить его, пока он не устроил забастовку. Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась: слишком ярко. Слишком много света. Слишком много всего.

Потому что рядом со мной, на моей подушке, спиной ко мне, спал Рас.

Я замерла. Дышать сразу стало труднее — и не потому, что в комнате было душно, а потому что воспоминания вчерашнего вечера нахлынули все разом и с такой отчётливостью, что я покраснела до корней волос. Театр. Камилла. Возвращение домой. Вино. Моё собственное, абсолютно нетрезвое: «Может, ты останешься?» И то, что было потом: его руки, его губы, его тело — и то, как мы двигались вместе, неуклюже и совершенно правильно.

Одеяло сползло с его плеча, открывая татуировку — охранную вязь, которая начиналась на запястье, поднималась по предплечью и исчезала под краем простыни. В утреннем свете она казалась почти серебряной. Я смотрела на него и думала о том, что ещё вчера утром мы были просто дознавателем и экспертом. А сегодня…

Рас пошевелился. Я замерла, притворившись спящей, но было поздно — он повернулся на спину, и наши взгляды встретились. Его глаза были сонными, но уже цепкими — он всегда просыпался быстро, я это уже знала.

— Доброе утро, — сказал он хрипло. Голос был ниже, чем обычно, — тем самым утренним голосом, который бывает у людей, ещё не до конца вернувшихся из сна.

— Доброе, — отозвалась я, натягивая одеяло до подбородка. Глупый жест, учитывая, что он видел меня без одеяла всю ночь. Но ничего не могла с собой поделать.

Он заметил это движение и усмехнулся уголком губ:

— Ты прячешься?

— Немного, — призналась я.

— От меня?

— От ситуации. От того, что я вчера сказала. От того, что теперь всё изменилось.

Он помолчал, перекатился на бок и подпёр голову рукой. Теперь мы лежали лицом к лицу, и расстояние между нами было — один вдох.

— Лирена, — сказал он серьёзно, — я не хочу, чтобы ты жалела. Если ты хочешь сделать вид, что ничего не было, — я пойму. Я уйду, и мы будем работать дальше, как работали.

— А если я не хочу делать вид? — спросила я тихо.

— Тогда я останусь. И мы будем работать дальше. Но уже по-другому.

Я смотрела на него и думала: вот он, Расэль Арден, главный дознаватель Магического порядка, самый завидный холостяк столицы, лежит в моей постели, на моей подушке, и говорит мне, что готов уйти, если я попрошу. И при этом в его глазах — надежда, которую он даже не пытается скрыть.

— Останься, — сказала я. — Хотя бы на завтрак.

Он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня теплело в груди. Только теперь это тепло было не просто искрой, а целым пожаром.

— Завтрак — это серьёзно, — заметил он.

— Очень серьёзно. У меня есть остатки пирога и кофе. И я даже готова сварить его сама.

— Нет, — он сел на кровати и потянулся. Мышцы на его спине перекатились, и я на секунду забыла, о чём мы говорили. — Кофе варю я. Ты вчера пила вино. Тебе нужен отдых.

— Я выпила два бокала!

— И этого хватило, чтобы ты предложила мне остаться. Так что кофе варю я. Где банка?

— В шкафу над плитой. Синяя крышка.

Он кивнул, поднялся — совершенно не стесняясь своей наготы, — и я, краснея, отвела глаза. Но тут же поймала себя на том, что смотрю снова. На его спину, на татуировку, на то, как он двигается — уверенно, по-хозяйски, но без наглости. Просто как человек, которому комфортно в этом пространстве. В моём пространстве.

Через несколько минут на кухоньке уже пахло кофе. Я накинула халат и вышла — и замерла в дверях. Рас стоял у плиты в штанах Дилта, которые так и остались у меня после случая с лаком, и в моём фартуке. Надетом на голое тело. Фартук был ему маловат, и от этого картина была ещё более захватывающей.

— Ты в фартуке, — сказала я.

— Я нашёл его в шкафу.

— На тебе мой фартук.

— Ты сказала — кофе в банке с синей крышкой, — он обернулся через плечо. — Логично было предположить, что готовкой занимаюсь я. А готовить без фартука — негигиенично.

— И поэтому ты надел только фартук?

— У тебя тут жарко, — он усмехнулся, и я вдруг поняла, что он флиртует. Расэль Арден стоит на моей кухне в моём фартуке и флиртует со мной. Мир определённо сошёл с ума.

Я подошла к нему и обняла со спины, прижавшись щекой к его лопатке. Он замер на секунду, а потом накрыл мои руки своими — тёплыми, всё ещё пахнущими кофе.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За то, что остался. За то, что не ушёл сразу. За то, что варишь кофе. За всё.

Он развернулся в моих руках и притянул меня ближе.

— Это ты меня поблагодари, когда попробуешь кофе. Я варю его по особому рецепту.

— Какому?

— Фамильному. Ардены варят кофе с корицей и каплей кардамона.

— Звучит как признание в любви, — сказала я, улыбаясь.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, тягуче, словно у нас впереди была целая вечность.

— Возможно, так и есть, — прошептал он в мои губы.

Завтрак прошёл удивительно по-домашнему. Кофе действительно оказался с корицей и кардамоном — и он был лучшим кофе в моей жизни. Мы сидели за моим крошечным столом, делили остатки Роззиного пирога и болтали о пустяках. Он рассказывал о том, как в детстве пытался сам сварить кофе и устроил на кухне Арден-холла такой дым, что отец вызвал пожарных магов. Я хохотала до слёз и думала, что никогда не видела его таким — открытым, домашним, настоящим.